Юность Маши Строговой стр. 49
Таким счастливым я его еще не видела. Юрочку в роли Ромео стоит посмотреть. Мы с Дорофеевой наблюдали весь вечер. Он, бедняга, не умеет скрывать свои чувства. Но, Маша, дался тебе этот Усков! Ей-богу, он не стоит тебя.
Митя сделал слишком большую затяжку, поперхнулся дымом и мучительно закашлялся.
— Ты перед обходом врача ушла тогда, Маша?
— Да. Немного потом задержалась.
Он смотрел на нее пристально, остуженным взглядом.
"Митя! Что ты делаешь, Митя?" — с грустью думала Маша.
Лицо его вытянулось, и видно было, этот человек тяжко болен и страдает.
Ася поднялась и ушла к раненому с забинтованной головой. Она переставила вещи на его тумбочке, подоткнула одеяло. Опять все это было не нужно, но приятно и мило.
— Ты должен знать, Митя, — с усилием сказала Маша, — я ни в чем тебя не обманываю. Зачем мне нужно обманывать тебя?
— Не знаю, — отчужденно уронил он.
— Митя, пойми!
Но вернулась Ася. Она села на табурет, обняв Машу за плечо. Маша отстранилась и встала.
— Уходишь? — спросила Ася. — В самом деле, иди, — заторопила она. — Скоро обед. Врач не любит, когда посторонние на обеде.
Она хорошо освоилась в девятой палате и спокойно распоряжалась здесь.
— До свиданья, Митя, — сказала Маша. — Я приду после.
— До свиданья, — безучастно ответил он. Оживление его остыло. Он был скучен и скрытен.
— Я останусь помочь им обедать, — почему-то нашла нужным объяснить Ася.
— Да? Ты остаешься? — Маша помедлила.
Но Митя молчал.
Она перепачкала халат шоколадом. Санитарка принялась браниться, но Маша отдала ей плитку, и санитарка, пораженная, замолчала.
Что это было? Что над Машей стряслось?
"Он позволил Асе вмешаться… — думала она, возвращаясь из госпиталя. — Не понимаю почему? Почему он меня не позвал? Он мог сказать одно слово: останься! Как быстро он мне не поверил! Митя, как ты смеешь не верить мне? — Вся ее гордость возмутилась в ней. — Я ничего тебе не буду доказывать. Ты должен все понять сам. Если любишь. О Митя! Должно быть, ты не любишь меня".
Ирина Федотовна не заметила, как надменно подняла Маша голову, войдя в дом, чтобы все знали: никого не касается то, что случилось.
— Маша! — говорила Ирина Федотовна, с плачем протягивая телеграмму. — Милая Маша! Не может этого быть! Нет?
Она требовала, чтобы говорили "нет", надеялась, верила и, отчаявшись верить, падала духом.
Маша прочитала телеграмму. "Кирилл тяжело болен. Доктора опасаются жизнь. Немедленно выезжайте. Одновременно шлю вызов. Поля".
— Мамочка! — заплакала Маша, обнимая мать, состарившуюся за два часа от горя, гладила ей щеки и волосы, уговаривала: — Нет! Нет! Нет!
Ирина Федотовна всхлипывала. Маша уложила ее в постель.
— Маша! Может быть, обойдется?
— Обойдется, мама. Он у нас крепыш, никогда не болел. Поправится, увидишь.
— Он там один, Маша. Какое несчастье, что он там один!
— С ним тетя Поля. Постарайся уснуть, мама!
— До сна ли? О боже!
Она все же уснула.
Маша сидела возле. "Когда я видела в последний раз папу? — припоминала она. — Да, на дворе, у костра".
Вечер перед отъездом