Из ада с любовью стр. 433
хотя полковника предупредили, что, возможно, он вообще не сможет подняться на ноги. Поднялся, и сидел прямо, и смотрел с вызовом, будто говоря: «Ничего у вас, полковник, не вышло». Как мальчишка. Полковник вспомнил вдруг, что в детстве считалось особенной доблестью сказать противнику гордое «а мне и не больно». Предполагалось, что противника это должно уязвить, свести на нет его победу.
Вызов Аллена полковника не уязвил.
– Я пришел сообщить о переводе вас в Тауэр. Назначена дата приведения приговора в исполнение – двадцать третье февраля сего года. Вам осталось жить чуть больше трех недель.
Лицо Аллена осталось неподвижным. Потом он прищурился с полуулыбкой и спросил:
– А… день вы выбрали, чтобы сделать мне приятное? Или наоборот?
Аллен вел себя как всегда. Примерно такой реакции полковнику и следовало ожидать. И все же показалось, что известие о своей скорой смерти человек должен встречать как-то иначе.
– Учитывая, что известная вам информация с каждым днем обесценивается все более, вы должны отдать должное нашему предложению о сотрудничестве, которое пока остается в силе.
– О, я ценю это в полной мере, – покивал Аллен. – И высокое мнение о моих способностях к криптоанализу, и высокую оценку меня как кодера. Мне лестно. Если, конечно, вы всерьез о том, что информация обесценивается.
Разумеется, полковник покривил душой – кроме шифров, явок, имен руководителей, Аллен располагал и другой информацией. Загадка шлемофона Барченко – кто, как не кодер, должен был понимать принцип его работы? Сведения об эликсирах истины, известных русским. Методики подготовки агентов, применяемые на Лубянке. И не только это.
Аллен вел себя как всегда, именно это казалось полковнику подозрительным. И он решил, что не прервет бессмысленного допроса, пока не поймет, почему сообщение о скорой смерти никак не изменило поведения Аллена. Противника надо измотать – тогда он начнет делать ошибки.
Полковник задавал вопрос за вопросом, на некоторые Аллен отвечать отказывался. И, надо сказать, при всей хитрости полковника ни разу не ошибся. Минут через сорок Аллен в самом деле казался Рейсу вымотанным, усталым, но вовсе не от множества вопросов, на которые ему приходилось отвечать, а попросту от того, что он сидел на табуретке без спинки, а держаться все же предпочел прямо.
Что человеку дороже всего на свете? Жизнь. Ну, в случае с Алленом это было не совсем так, на предательство ради жизни он не пошел. Но что если у него появилась возможность остаться в живых, не совершая предательства? Побег? Удовлетворенное прошение о помиловании? Или в дело вмешались другие силы, пообещавшие Аллену жизнь, но в обмен не потребовавшие предательства своих?
Полковник на всякий случай повторил Аллену сообщение о переводе его в Тауэр и дату приведения приговора в исполнение. Может, теперь Рейс обманывал самого себя, но ему показалось, что Аллен лишь обрадовался столь скорому расстрелу, однако, рассуждая здраво, выдвинул и иное предположение: не расстрелу, а окончанию мучительного для него допроса.
***Мудрый Бернал не бросал слов на ветер, и пребывание О’Нейла в тюрьме (вместо каторги) затянулось изрядно. Уандсворт – огромная тюрьма, к тому же переполненная: рассчитанная на две тысячи заключенных, она вмещала не менее четырех. Тони видел О’Нейла издали однажды во время прогулки, но не стал его подставлять – коммунисту-докеру накануне суда