Из ада с любовью стр. 450
славы. И он бубнит безо всякого выражения:
Что защищать? Заржавленные пушки,
Клочок не нужной никому земли?
Каменный медведь пьет воду из моря, вокруг него лежат кипарисовые парки и зеленые виноградники, кривые тропинки и широкие аллеи лагеря на берегу – есть что защищать. Не бубни, мальчик: вслед за камчатским гарнизоном с легким сердцем можно отдать и каменного медведя… Главное начать.
Но все-таки ведь что-то есть такое,
Что жаль отдать британцу с корабля?
Ни вершка, мальчик. Ни одного вершка. Земля дороже жизни, потому у нас ее так много, а у них так мало.
Он горсточку земли растер рукою:
Забытая, а все-таки земля.
Жизнь на море, у склона могучей горы, яркая и чистая, полная детских голосов и счастливого смеха, имеет ясные цели и светлые помыслы. Окинув взглядом лагерь, ребенок набирает в грудь побольше воздуха, и дерзкий его голос перекрывает лязг металла, дребезг шестерней, скрип железных вервей – и умиротворяющий колокольный звон церкви Сент-Мэри-ле-Боу:
«Нет, я не подпишу твоей бумаги,
Так и скажи Виктории своей!»
Глава 11в которой полковник Рейс соглашается с Первым лордом Адмиралтейства, а в анатомический театр университета королевы Марии передают еще одно тело«Здравствуйте, Антон Семенович! Теперь я могу писать открытым текстом и потому прошу прощения за „забывчивость“, хотя я не забывал ни Вас, ни нашу колонию ни на один день. Просто не мог дать о себе знать из Лондона, где служил Советской стране, и, надеюсь, служил хорошо. По крайней мере, честно. Неловко хвастаться, но кому кроме Вас интересны мои достижения? Это ведь Ваша заслуга – мои достижения. Я не успел закончить Политехнический, когда меня привлекли к работе в НКВД. А потом выяснилось, что моя несерьезная способность к звукоподражанию, которой я любил смешить ребят, позволяет мне говорить на иностранных языках без акцента. Так я и оказался в Лондоне. Не могу рассказать, что привело к моему провалу, но уверяю Вас, это не было моей ошибкой или небрежностью, я руководствовался служебным долгом и интересами СССР, хотя мог бы сохранить свое инкогнито, но не выполнить задание.
Я читал Вашу „Поэму“ на английском языке. Не знаю, правильно ли в одном из персонажей я узнал себя. В любом случае, эту книгу я читал со слезами на глазах. В Англии ею очень интересуются не только социалисты и коммунисты, но и прогрессивные педагоги и даже политики и военные. Так что Ваш труд и Ваш опыт важен для всего мира.
А еще, когда мне предоставили возможность выбрать себе „новое“ имя (фамилию выбирать не пришлось), я взял Ваше, только на английский манер, конечно. И сначала это казалось мне не дерзостью, но чем-то вроде блефа. Я думал, что не имею права равнять себя с Вами. Но впоследствии это имя и поднимало меня в собственных глазах, и заставляло стремиться к большему, соответствовать ему, не запятнать его. Надеюсь, я его не запятнал.
Через три дня меня расстреляют. Это письмо – мое последнее желание, предоставляемое осужденному на смерть. Я не боюсь смерти, но мне грустно уходить: кажется, что я мог бы сделать еще очень много. И жаль, что я так и не увижу Советский Союз, каким он стал за мое отсутствие.
Да, я хотел