Калужские берега стр. 35
следует по небу лунный челн,
Легко пронзая копьями лучей
Недвижную поверхность вод бездонных,
Чтоб цепкий взгляд на время отыскал
Меж хищными перстами чёрных скал
Кружение русалок и тритонов.
И ниже, на границе темноты,
Как шпили замков, острые хребты,
Он видит, обмирая и не веря,
Обводы исполинских плавников,
Гигантских лап, и рёбер, и клыков,
И голову чудовищного зверя.
Вот зверь спешит к сиянью маяка,
Вокруг него бессчётные века
Вздымаются подобьем истуканов,
И стаи переливчатых тунцов
В сравненьи с ним как россыпь леденцов
На бархатистом брюхе океана.
И он восходит и в ночи ревёт,
И крик его таранит небосвод,
Как зимний шторм, как трубы волчьей вьюги,
Как грозные архангелов рога,
Как самый одинокий ураган,
Скитающийся в поисках подруги.
Кричи для нас, неведомый ревун,
В сиянии холодных долгих лун
И в час глухой, безвидный и беззвёздный.
Наш разум – это рукотворный свет,
И мир вокруг на миллионы лет
Мучительно-прекрасен и не познан.
МатрасЯ лежу на кровати и жду, когда
Затвердеет боли моей вода
И сойдёт подобьем речного льда,
Оставляя одну усталость,
Как доспех ненужный на дно вещей,
Как знакомое с детства чудовище,
Что меня пожирать не стало.
Я лежу, надкушенный, и смотрю,
Как луна наполняет бетонный трюм,
Одевая собой предметы.
И огонь, оправленный серебром,
Обнимает нежно панельный дом
И качает на волнах света.
Я лежу на кровати, и пёс лежит,
Подо мной заклинание ста пружин
Растворяет мою тревогу.
Так однажды Господь погрузился в нас.
Мы порой не более чем матрас,
Повторяющий форму Бога.
Дежурный по февралюОплачен чек, очищен гардероб.
Поэт усталый думает о малом,
Как в формулу полночного метро
Вписать себя случайным интегралом.
Друзья зовут в турне по кабакам.
Какой концерт, скажи, без афтепати?
Он ищет повод, чтобы отказать им,
И всё-таки колеблется слегка.
И ночь вокруг как тёмная река,
Московских крыш неровные обводы
Подобны стае рыб глубоководных,
Подсвечены над ЦУМом облака.
Поэт молчит, вдыхая воздух влажный
С оттенком кофе, с толикой вины,
И го́рода неоновые сны
Врываются в вагон многоэтажный
Его души. К чему пустое пьянство?
Он отступает, опуская взгляд,
И заполняет гулкое пространство
Неугомонный сменщик-снегопад.
Поэт ныряет глубже в темноту.
Чешуйки праздника, фонарики во рту,
И под затылком зёрнышко мигрени,
И зев подземки, дёсенный гранит.
Сусальный купол церковки блестит,
И на него с прищуром смотрит Ленин.
Поэт стремится ниже, к поездам,
Но часть его ещё гуляет там,
Вычерчивая странные маршруты.
Едва заметный только лишь котам,
Уже не свет, ещё не пустота,
Дагеротип непрожитой минуты,
Как сон, как дым, как тёмное крыло,
Неоновой и снежною иглой
Пронзает город сонный и пузатый.
И шов неровный вьётся по дворам,
Скрепляя совершённое вчера
С зародышем неведомого завтра.
Поэт уснул, укрывшись с головой
Кофейной и ликёровой Москвой,
Кузнечиком в солёной карамели.
И где-то возле Крымского моста
Дежурный ангел кошкам и котам
Тихонечко играет на свирели.
Мальчик-тушканчикЛестница к морю из вдохов и выдохов.
Персики, барсики, свежий инжир.
Мальчик-тушканчик, как же ты вымахал!
Или, напротив, скукожился мир.
Сжался, бедняга, сушёной кизилиной,
Дряблую мякоть жевать не резон.
Непокорённая стынет Бразилия,
Африка катится за горизонт.
В мае земля кровоточила маками.
Нынче – полыни сухой аромат.
Мальчик-тушканчик, жизнь