Клинки города ярости стр. 131
он все-таки, и красивый, как мраморная статуя. Амир другой, совсем другой. Его черты резки и яростны, будто их вырезали ножом. Лицо Эрдэнэ – это красота мягкая, но топкая и опасная. И сейчас я смеялась в лицо опасности.
– Я понимаю, как тебе больно, – наконец сказал Эрдэнэ, но его слова вызвали у меня лишь громкое фырканье. Наверное, всему виной две рюмки настойки. Плевать на все: на цесаревича, Амира, империю, Мансура, Нарам! Я хотела напиться так сильно, чтобы не помнить саму себя – жалкую, униженную, нелюбимую, но не сломленную. Никому и ничему не по силам меня сломать!
– Давай на пару часов забудем о произошедшем? Я хочу пить, слушать, как играют музыканты, и воображать, что я – такая же простолюдинка, главная забота которой – поудачней выйти замуж.
– Не хочу тебя расстраивать, воевода, но ты и есть простолюдинка, которой надо бы поудачней выйти замуж, – ухмыльнулся Эрдэнэ и отсалютовал мне огурцом.
Я расхохоталась так громко, что на нас покосились пьянчуги за соседними столиками.
– Ты прав. Я – простолюдинка. Мать с отцом, как кукушки, подкинули меня в гнездо к хищным птицам, а я возьми и вытолкни их всех оттуда. Гнездо теперь мое, и я в нем воевода.
Мой горький смех оборвала еще одна рюмка настойки.
– Женись на мне, Эрдэнэ. Нараму нужен воевода, – наконец выпалила я. – Когда Горислав умрет, я смогу занять свой пост только замужней женщиной. И доверить место подле себя осмелюсь только тебе.
Эрдэнэ подавился настойкой и закашлялся. Он в изумлении таращился на меня, пока я улыбалась ему в лицо. Это предложение уже давно вертелось на губах, но озвучить его не хватало смелости.
– Ты же знаешь, что такого правителя не примет народ Нарама. Нестареющий полудемон, узкоглазый чужеземец, бывший владелец борделя. Смех, да и только! Наш брак невозможен. Я поклялся себе никогда не иметь детей, чтобы не передавать демоническую сущность следующим поколениям. Она должна умереть во мне. Тебе нужны дети, чтобы продолжить правящий род.
– Но ты же влюблен в меня! – воскликнула я, вцепившись в его холодную ладонь, отчего обожженная кожа возмущенно заныла.
Вторая рука Эрдэнэ накрыла мою, пылающую внутренним огнем. В раскосых глазах читалась нежность, а меня почему-то пробирал смех. Как будто все это происходило с нами не взаправду.
– Я не стану тебе признаваться, воевода. Мое признание тебе не нужно.
Я не отводила глаз и чувствовала, как в груди разливается тепло. Эрдэнэ дарил мне спокойствие, как когда-то Беркут. Мужчина, на которого я могла опереться, который протягивал руку, даже если его не просить, даже если грубо отталкивать. Мужчина, на плече которого я так много плакала, а теперь смеялась, сыпля судьбоносными предложениями.
Амир убил Айдана ради меня и едва не убил меня ради цесаревича…
Эрдэнэ ради меня предал Мансура…
Амир предал навиров и превратился в зверя…
Мысли путались, то скрываясь в тумане, то выныривая из него. Во мне уже не осталось сил. Я слишком устала и мечтала лишь о чьей-то защите. О чьих-то руках, о чьем-то теплом дыхании…
– Я так устала и хочу спать. Можешь снять для меня комнату на эту ночь? – наконец попросила я, даже ускользающим сознанием понимая, что Эрдэнэ не оставит меня одну.
– Тебе лучше вернуться в