Ключъ стр. 153
головою). Господа, вы молчите, -- я констатирую, что у меня нeтъ недоброжелателей! По крайней мeрe я хочу думать, что ваше молчанiе не есть знакъ согласiя!.. Какъ бы то ни было, я не намeренъ говорить о нашемъ глубокоуважаемомъ юбилярe и какъ объ юристe, -- это уже сдeлали, съ несравненной силой и краснорeчiемъ, наши старшiе товарищи и учителя. Моя задача скромнeе, господа! Мое слово будетъ не о большомъ русскомъ адвокатe Кременецкомъ, а о моемъ дорогомъ патронe, наставникe и, смeю сказать, другe ("Семe",-- подсказалъ Никоновъ, Фоминъ на него покосился), о моемъ старшемъ другe Семенe Исидоровичe...
Такъ онъ говорилъ минутъ пятнадцать. Онъ говорилъ о Семенe Исидоровичe, какъ объ учителe младшаго поколeнiя, объ его дружескомъ внимательномъ отношенiи къ помощникамъ, о той работe большого адвоката, которой не видeли постороннiе.-- "О ней,-- сказалъ Фоминъ,-- кромe меня можетъ судить только одинъ человeкъ въ этой залe и я не сомнeваюсь, что мой дорогой коллега, Григорiй Ивановичъ Никоновъ, присоединяется къ моимъ словамъ со всей силой убeжденiя, со всей теплотой чувства" ("Впрочемъ, за здоровье Его Благородiя",-- пробормоталъ Никоновъ, изобразивъ на лицe умиленiе и восторгъ). {359}
Со всей теплотой чувства, хотя и въ почтительно-игривой формe, Фоминъ коснулся семейнаго быта Кременецкихъ, сказалъ нeсколько лестныхъ словъ о Тамарe Матвeевнe, о Марьe Семеновнe, въ любви и преданности которыхъ Семенъ Исидоровичъ находить забвенiе отъ бурь юридической, общественной и политической дeятельности, какъ успокаивается въ тихой пристани послe большого плаванья большой корабль. О Мусe до Фомина не говорилъ никто. Раздались шумныя рукоплесканья. Неожиданно для самой себя Муся смутилась и покраснeла. Какъ ни мучительны были потуги Фомина на шутливость и заранeе подготовленныя с?е?р?д?е?ч?н?ы?я ?н?о?т?ы, рeчь его имeла выдающiйся успeхъ. Въ ней было все, что полагается: мостъ между двумя поколeнiями служителей права, смeна богатырямъ-старшимъ, неугасимый факелъ, доблестно пронесенный, передаваемый молодежи Семеномъ Исидоровичемъ, и многое другое. На неугасимомъ факелe Фоминъ и кончилъ свою рeчь. Подъ громкiя рукоплесканiя зала онъ прошелъ къ
срединe почетнаго стола, обнялся съ Семеномъ Исидоровичемъ и поцeловалъ руку сiявшей Тамарe Матвeевнe, которая съ искренней нeжностью поцeловала его въ голову. -- "Я такъ васъ за в?с?е благодарю, дорогой!.." -- прошептала она. Затeмъ Фоминъ вернулся къ своему мeсту, гдe къ нему тоже протянулись бокалы. Одинъ Браунъ выпилъ свой бокалъ, не дождавшись возвращенiя Фомина и даже до конца его рeчи.
-- Чудно, чудно,-- говорила Муся.-- Каюсь, я не знала, что вы такой застольный ораторъ!..
-- Да и никто этого не зналъ,-- добавила Глафира Генриховна.
-- Помилуйте, онъ уже свeточъ среди богатырей-младшихъ,-- сказалъ Никоновъ.-- Что {360} будетъ, когда онъ подрастетъ!.. Дорогой коллега, разрeшите васъ мысленно обнять... Это было чего-нибудь особеннаго!
-- Чего-нибудь особеннаго! -- съ жаромъ подтвердилъ Клервилль, чокаясь съ Фоминымъ. Улыбки скользнули по лицамъ сосeдей. Витя сердито фыркнулъ: онъ не любилъ Фомина, а Клервилль, прежде такъ ему нравившiйся, теперь вызывалъ въ немъ мучительную ревность. Фоминъ, скромничая, благодарилъ, онъ не сразу могъ вернуться къ своему обычному тону. Лакеи разливали по чашкамъ кофе и разносили ликеры.
-- Ну, теперь остался главный гвоздь, рeчь князя Горенскаго,-- сказала Глафира Генриховна.
-- А вы знаете, князь волнуется. Посмотрите на него!..
-- Его рeчь будетъ политическая и, говорятъ, очень боевая.
-- Онъ докажетъ, что въ двадцатипятилeтiи Семена