Ключъ стр. 173
какъ хорошо говорилъ князь! Я, право, и не ожидала...
-- Господа, eдемъ въ трактиръ... Полцарства за коробку папиросъ.
-- А какъ же снeжки?
-- Обойдемся безъ снeжковъ, намъ всeмъ больше шестнадцати лeтъ.
-- Всeмъ, кромe, кажется, Вити,-- вставила Глаша. {405}
Витя взглянулъ на нее съ ненавистью.
-- А вамъ...-- началъ было онъ.
-- Мнe много, скоро цeлыхъ восемнадцать, пропeла Сонечка.-- Господа, въ трактиръ чудно, но и здeсь такъ хорошо!.. А наше шампанское?
-- Тамъ и разопьемъ, вотъ и бокалы будутъ.
-- Господа, только условiе: подъ самымъ страшнымъ честнымъ словомъ, никому не говорить, что мы были въ трактирe. Вeдь это позорь
для благородныхъ дeвицъ!
-- Ну, разумeется.
-- Лопни мои глаза, никому не скажу!
-- Григорiй Ивановичъ, выражайтесь корректно... Такъ никто не проговорится?
-- Никто, никто...
-- Клянусь я первымъ днемъ творенья!
-- Да вeдь мы eдемъ со старшими, вотъ и Глафира Генриховна eдетъ съ нами,-- отомстилъ Витя. Глафирe Генриховнe, по ея словамъ, шелъ двадцать пятый годъ.
-- Нeтъ, какое оно ядовитое дитё!
-- Въ сани, въ сани, господа, eдемъ...
Eхали не быстро и довольно долго. Стало еще холоднeе, Никоновъ плакалъ, жалуясь на морозъ. По настоящему веселы и счастливы были Муся, Клервилль, Сонечка. Мысли Муси были поглощены Клервиллемъ. Тревоги она не чувствовала, зная твердо, что этой ночью все будетъ сказано. Какъ, гдe это произойдетъ, она не знала и ничего не дeлала, чтобъ вызвать объясненiе. Она была такъ влюблена, что не опускалась до прiемовъ, которые хоть немного могли бы ихъ унизить. Муся даже и не стремилась теперь къ объясненiю: онъ сидeлъ противъ нея и т?а?к?ъ смотрeлъ на нее,-- ей этого было достаточно; она {406} чувствовала себя счастливой, чистой, расположенной ко всeмъ людямъ.
Старый, низенькiй, грязноватый трактиръ всeмъ понравился чрезвычайно. Дамы имeли самое смутное понятiе о трактирахъ. Въ большой, теплой комнатe, выходившей прямо на крыльцо, никого не было. Немного пахло керосиномъ. Когда выяснилось, что огромная штука у стeны есть машина, а со скамьи всталъ заспанный п?о?л?о?в?о?й, котораго Березинъ назвалъ м?а?л?ы?й и б?р?а?т?е?ц?ъ ?т?ы ?м?о?й, дамы окончательно пришли въ восторгъ, и даже Глафира Генриховна признала, что въ этомъ заведенiи есть свой стиль.
-- Ахъ, какъ тепло! Прелесть!
-- Здeсь надо снять шубу?
-- Разумeется, нeтъ.
-- Отчего же нeтъ? Mesdames, вы простудитесь,-- сказалъ Березинъ, сдвигая два стола въ углу.-- Ну, вотъ, теперь прошу занять мeста.
-- Право, я страшно рада, что насъ сюда привезли. А вы рады, Сонечка?
-- Ужасно рада, Мусенька! Это прямо прелесть?
-- Господа, я заказываю чай. Всe озябли.
-- Папиросъ!..
-- Слушаю-съ. Какихъ прикажете?
-- Папиросъ!..
-- Ну-съ, такъ вотъ, голубчикъ ты мой, перво-на-перво принеси ты намъ чаю, значитъ, чтобъ согрeться,-- говорилъ Березинъ: онъ теперь игралъ купца, очевидно подъ стиль трактира. Дамы съ восторгомъ его слушали.
-- Слушаю-съ. Сколько порцiй прикажете? -- говорилъ еще не вполнe проснувшiйся половой, испуганно глядя на гостей.
-- Сколько порцiй, говоришь? Да ужъ не обидь, голуба, чтобъ на всeхъ хватило. Хотимъ, {407} значитъ, себя чайкомъ побаловать, понимаешь? Ну, и бубликовъ тамъ какихъ-нибудь тащи, што-ли?
-- Слушаю-съ.
-- Папиросъ!..
-- А затeмъ, братецъ ты мой, откупори ты намъ эту штучку. Своего, значитъ, кваску привезли... И стаканы