Короче, Пушкин стр. 15
а “Лампа” погаснет. Что окончательно оформит пушкинское ощущение: поэзия не правит миром, но и не обслуживает тех, кто хочет править им. У нее отдельный путь. Куда? Зачем? Напрасные вопросы. Куда влечет ее свободный ум. И просто чтобы быть.
Так возникает, утверждается и крепнет новое противоречие. Пушкин декларирует: поэзия не учит, не обслуживает, не принадлежит. Подтверждает это вольной поэмой “Руслан и Людмила”. Параллельно выпускает в нелегальный оборот множество агитационных текстов. От них спокойно переходит к добродушному официозу. Как читатель Вольтера и собеседник Вяземского ратует за перемены и прогресс. Как наследник державинской лиры с удовольствием докручивает имперские “Воспоминания в Царском Селе”. А сочинив подпольные ноэли (“…Послушавши, как царь-отец / Рассказывает сказки”), дописывает две строфы в верноподданическую “Молитву русских” Жуковского, чтобы можно было исполнить ее как гимн лицея:
Боже! царя храни! <..>
Там – громкой славою,
Сильной державою
Мир он покрыл.
Здесь безмятежною
Сенью надежною,
Благостью нежною
Нас осенил. <..>
…Глас умиления,
Благодарения,
Сердца стремления —
Вот наша дань.
Многие объясняли переменчивость незрелостью. Тем, что Пушкин писал “по заказу”. А Пушкин исходил из того, что отвлеченная мысль в поэзии вторична: поэт не излагает, он транслирует. “Давай мне мысль какую хочешь: / Ее с конца я завострю, / Летучей рифмой оперю, / <..> / Послушный лук согну в дугу. / <..> / И горе нашему врагу!” Пока поэту помогают “завострять” идеи, всё в порядке, но если требуют отдать талант “в хорошие руки” – беда. Свобода творчества не терпит указаний, хотя открыта для влияния и отклика.
Самый показательный пример – пушкинская ода “Вольность”. Она предупреждала царей, что узурпировать власть и народную вольность не надо: кончится нехорошо.
Владыки! вам венец и трон
Дает Закон – а не природа;
Стоите выше вы народа,
Но вечный выше вас Закон.
Сквозь поэтическую публицистику просвечивают исторические сюжеты: описана казнь короля Людовика, “самовластительное” правление Наполеона, убийство Павла Первого. И проступает слишком явный след заемных мыслей. Злобно-остроумный литератор Вигель вспоминал: “…всего чаще посещал Пушкин братьев Тургеневых …к меньшому, Николаю, собирались нередко высокоумные молодые вольнодумцы”. Просторный дом Тургеневых на набережной Фонтанки, ныне дом 20, развернут фасадом к Михайловскому замку, где убили Павла Первого. В зале с видом на гибельный замок ода “Вольность” и была (скорее всего) начата.
Конечно, все происходило не так, как записывал Вигель, а именно: “вдруг вскочил он на большой и длинный стол, стоявший перед окном, растянулся на нем, схватил перо и бумагу и со смехом принялся писать”. Напоминает фразу из письма Пушкина жене от 11 октября 1833 года: “Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? …Как Пушкин стихи пишет – перед ним стоит штоф славнейшей настойки – он хлоп стакан, другой, третий – и уж начнет писать! – Это слава”. Но отчасти мемуар правдив: без Николая Тургенева “Вольность” представить себе невозможно.
Николай Иванович был десятью годами старше Пушкина; воспитанник Московского и Гёттингенского университетов, он вошел в число вождей “Союза благоденствия”. Человек умный, властный и обидчивый, Тургенев был сторонником конституционной монархии и мирного освобождения крестьян. На писателей поглядывал косо. Умеешь сочинять – сосредоточься на высокой цели. Не хочешь – не порочь литературу. Пушкин сосредоточился как минимум дважды, написав “тургеневские” по мысли (“давай мне