Короче, Пушкин стр. 29
конец декабря 1830-го, эта фраза исчезнет и появится ремарка “Народ безмолвствует”. Философски, политически, идейно версии финала несоединимы, а в художественном смысле равноправны: обе вытекают из развития событий – и обе совершенно произвольны. Именно поэтому их можно дописать, не перестраивая текст от начала до конца.
Сочинял бы Пушкин “Годунова” в XXI веке, он бы совместил несовместимое, чтобы народ одновременно и безмолвствовал, и восклицал, а зритель видел и молчащую толпу, и возглашающую здравицу Димитрию. Но Пушкин был лишен такой возможности; театр зависел от силы зрительских привычек, машинерии, устройства сцены. Народные сцены удобно было ставить в Большом, в Александринке, а монологи (Летописец и Гришка) идеально подходили для домашнего театра. Сценического пространства, которое вмещало бы странную конструкцию “Бориса Годунова”, не было. Читки трагедии вызовут общий восторг, но, даже если б не запрет на постановки (до 1866-го), ее сценическая судьба все равно не сложилась бы. Нужен был сначала Мусоргский, чья музыка соединит разрозненные эпизоды и позволит вывести на сцену хор. А затем режиссеры ХХ века.
Пока же приходилось жертвовать сценическим решением, конфликтовать с традицией. Прочитав грибоедовское “Горе от ума”, Пушкин заподозрит Чацкого в глупости: тот произносит пламенные речи и не замечает, что его никто не слышит. Но Грибоедов соблюдал театральные правила, а Пушкин их нарушал, и оба по-своему были правы. Чацкий обличает “французика из Бордо”, стоя спиной к гостям, лицом к зрителю, он не может видеть, что они кружатся в вальсе; автору “Бориса Годунова” такая условность чужда.
Но главное для нас заключено в другом: вариант финала, придуманный в Михайловском, – это слишком явный отголосок “Сеятеля”. Мирные народы, готовые приветствовать любую власть, заслужили свою участь; их режут и стригут, они и рады. Что делать? Некоторые декабристы отвечали: заниматься агитацией и пропагандой; песенки Рылеева и Бестужева – яркий пример безнадежной наивности и неотделимой от нее инструментальности.
Царь наш – немец русский —
Носит мундир узкий.
Ай да царь, ай да царь,
Православный государь! <..>
…Школы все – казармы,
Судьи все – жандармы.
Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!
И примерно в те же дни Пушкин сочиняет “Сцену из Фауста”. Фауст жалуется: “Мне скучно, бес”. Мефистофель скептичен:
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.
Бес напоминает Фаусту, как сразу после обладания Маргарита наскучила доктору. Фауст в ответ не безмолвствует; он указывает на “Корабль испанский трехмачтовый” и отдает приказ:
Все утопить.
Мефистофель
Сейчас.
(Исчезает)Что жизнь, что смерть, что империя, что революция, что обновление, что прозябание, что рок, что бог, что надежда, что безверие – какая разница.
Скепсис.
Но таков был итог, а начало положила встреча со старшим братом Николая и Марии Раевских Александром. И потому что скептик, и потому что брат друзей, и потому что ненамного старше. Как Николай Тургенев (десять лет разницы), Вяземский (семь), Чаадаев (пять). Пушкин выбирал в объекты умственного поклонения только тех, кто был взрослее, но не слишком, обладал характером сильным, но не давящим, и властно увлекал за собой, но соблюдал известную дистанцию. Раевский повлиял на него на Северном Кавказе, в Каменке, Киеве,