Библиотека

Короче, Пушкин стр. 35

Размер шрифта
-
+
Тема

ученые гадания. Примерно как с “утаенной любовью”. Чей именно образ создан в раннем стихотворении “Сон” (1816)? То ли бабушки Марии Ганнибал, то ли няни Арины, то ли сразу обеих, то ли это вымышленный персонаж. “Ах! умолчу ль о мамушке моей, / О прелести таинственных ночей, / Когда в чепце, в старинном одеянье, / Она, духов молитвой уклоня, / С усердием перекрестит меня / И шепотом рассказывать мне станет / О мертвецах, о подвигах Бовы… / <..> / …Драгой антик, прабабушкин чепец / И длинный рот, где зуба два стучало, – / Всё в душу страх невольный поселяло. / Я трепетал – и тихо наконец / Томленье сна на очи упадало”.

Невозможно с точностью сказать, о ком тут идет речь. Насмешливое “длинный рот”, в котором “зуба два стучало”, может относиться и к бабушке, и к няне, и к кому угодно. А строка “Всё в душу страх невольный поселяло” спустя годы отзовется в другом “педагогическом” стихотворении “В начале жизни школу помню я”, где Мария Алексеевна и Арина Родионовна будут одинаково ни при чем:

Смиренная, одетая убого,

Но видом величавая жена

Над школою надзор хранила строго. <..>

Всё – мраморные циркули и лиры,

Мечи и свитки в мраморных руках,

На главах лавры, на плечах порфиры —

Всё наводило сладкий некий страх

Мне на сердце; и слезы вдохновенья,

При виде их, рождались на глазах.

Никто не сомневается, что многие пушкинские письма и стихи времен ссылки связаны с именно с Ариной и что к ней восходит образ няни из третьей главы “Онегина”, а ее сказания – источник бессмертной сцены “Татьяна в лес; медведь за нею”. А то, какую роль она сыграла в детстве, – предмет для словесных баталий. И тут единственно разумная позиция – нейтралитет; мы не знаем, по какой причине детские следы затерлись, а память о Михайловском осталась.

В Михайловском Арина Родионовна числится по ревизской переписи 1816-го. В 1824-м ей исполнилось шестьдесят шесть лет; она давно уже была щербата и морщиниста – и жилось ей, судя по всему, несладко. Пушкин старушку приблизил, главную врагиню, управляющую Розу Григорьевну Горскую, выгнал. В “домик няни” завезли пяльцы, ей придали крепостных девушек-белошвей, а при наступлении холодов переселили в господский дом, причем она заняла соседнюю с Пушкиным комнату. (По другой версии он перебрался в ее домик.) Что было знаком полного и беспредельного доверия – и готовности поэта терпеть ее “кропотливый дозор”. Няня знала, кто входит к Пушкину, когда, зачем и почему, в том числе из ее белошвеек. Одна из которых, Ольга Калашникова, станет матерью его ребенка.

Лицейский друг, Иван Пущин, навестивший ссыльного, заметил, что Пушкин поглядывает особым образом на одну из швей. И не ошибся в подозрениях; сохранились письма поэта к Вяземскому, отправленные поздней весной 1826-го. В первом читаем: “…Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). <..>

При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.