Лётчик и девушка стр. 17
тучи, походили на тёмный океан. Стройной чередой шли волны холмов. Листва на их гребнях тревожилась, и по океану пробегали длинные косые полосы глянцевого мерцания.
– Город! – радовался Элис, – город нашли! Я полосу вижу! А-э-ро-дром! Парень, пошли вниз! Пошли вниз, я тебя прошу! У меня сейчас винт отвалится. У меня элероны заклинило. У меня все стрингеры болят. Парень, ну пожалуйста!
Лётчик усмехнулся. Элис, конечно, преувеличивал: получив серьёзные поломки, он бы орал как резаный и уж точно не ходил бы виражами.
Но им действительно пора было вниз.
Теперь и лётчик различал вдалеке вырубки, рассёкшие море лесов, а ещё проспекты и здания – прямые линии и прямые углы, бесспорные следы приложения человеческих рук.
Элис весело мчался к безымянному городу. Лётчик предоставил триплану полную свободу. Сам он тем временем безуспешно пытался найти город на карте и всё больше сомневался, что правильно определил местоположение точки входа. Возможно, они находились гораздо южней, чем он счёл ранее.
Дождь усиливался, превращался в ливень. Элис заявил, что намок и хочет в ангар. Лётчик небрежно ответил, что только от Элиса зависит, как скоро он там окажется – и мощное ускорение вдавило его в спинку кресла. Лётчик расхохотался. В кабине воняло эфиром и рвотными массами, он страшно устал, был неимоверно грязен, но всё равно находился в превосходном расположении духа. Близился конец пути – и этого, малого пути, и пути большого. С Титана лётчик намеревался стартовать к неподвижным звёздам.
Он представил, как техники безымянного аэродрома станут изумляться его безумию, и засмеялся снова.
В конце концов город на карте он всё же нашёл.
Город назывался Ган.
…Лётная полоса местного аэродрома оказалась настолько же хуже раннайской, насколько Северный Раннай уступал великолепному Торнасуку. В сущности, это была уже и не полоса. Даже на сжатое поле возле венерианского хутора садиться было удобней. Покрытие полосы разбивали широкие трещины, она утопала в грязи и терялась в траве. Здания далёких терминалов смотрели слепо и казались совершенно безлюдными.
Лётчик выругался. Напрашивалась мысль, что аэропорт заброшен. Предстояло пешком добираться до Гана, по распутице и под проливным дождём, а прежде того найти сухое место для Элиса и для себя, потому что перед таким марш-броском нужно было отдохнуть хоть немного. Сильней всего удручало отсутствие горячей воды.
И в тот момент, когда лётчик подумал о бане, Элис подвернул колесо шасси. Очередная колдобина оказалась слишком широкой. Триплан развернуло на сто восемьдесят градусов и отнесло в сторону, в глубокую яму. Послышался жуткий треск, похожий на треск костей.
Лётчик похолодел.
Он висел на привязных ремнях. Перед
носом, в серой мгле дождя жалко махал элисов винт. Самолёт косо стоял в яме на краю полосы и молчал.
– Элис… – неуверенно окликнул лётчик. Сердце грохотало от ужаса. – Элис!
Корпус триплана заскрипел, разразился диким скрежетом и застонал навзрыд.
– Элис, что с тобой? – Лётчик стал торопливо отвязываться. – Элис, скажи что-нибудь!
Ответом был ещё один мучительный стон – и молчание.
Лётчик выскочил из кокпита, обежал яму по краю, прижал ладони к ещё тёплой алюминиевой обшивке на носу.
– Элис, очнись! Элис!
Самолёт тяжело покачнулся. Двигатель его затих, медленно стал замирать винт. Почти спокойно триплан произнёс:
– Я сломал лонжероны. На левом