Лётчик и девушка стр. 19
навзничь на траве, промокший и грязный. В пелене измороси вдали блёкло алели крылья Элиса, а над лётчиком склонялась старуха, замотанная в дождевик поверх ветхого тёплого пальто.
– Очнулся! – торжествующе сказала она. – Ну всё, теперь не уйдёшь.
– Что? – пробормотал лётчик.
Старуха выпрямилась и поправила платок. Переступила по грязи ногами в тяжёлых мужских сапожищах.
– Хорош валяться, вставай, – велела она. – И так простуду уже схватил, поди. Пошли. У меня печка топится. Каши наготовила я сегодня на роту, как знала. Пошли, пошли! – и она потянула его за рукав.
Лётчик перекатился на живот, не без труда поднялся на четвереньки и
посмотрел на Элиса.
Элис стоял чуть одаль, на лётной полосе, посреди большого целого куска покрытия.
Не в яме. Не наискосок, упираясь в траву краем здорового нижнего крыла и топя шасси в грязи. Нет, Элис стоял прямо и на твёрдой дороге. Более того, у него работал двигатель, на половинной мощности, как положено перед рулением. Вид у триплана был напряжённый и, похоже, испуганный.
– Как?! – только и выговорил лётчик. – Элис, ты… сам?
Над ухом хрипло расхохоталась старуха.
– Поехали, – повторила она. – В сухости разбираться будем.
Она повела пилота и самолёт не к ангарам, а к полуразрушенному зданию терминала. В ангарах, по её словам, не осталось ни одной целой крыши, все текли. Часть стены терминала обвалилась, постройка выглядела ненадёжной, и всё же старуха уверенно направила Элиса под навес, образованный остатками второго этажа. Лётчик хмурился, глядя на кирпичную крошку, но возражать не решался.
Триплан нервно хихикал и пытался пошутить насчёт того, что мало какой самолёт видел терминал изнутри, разве что такой, который падал прямо на крышу.
– Помолчи, – велела ему старуха и обратилась к лётчику: – Вот дело! Теперь идём ко мне. Тебя согреть надо. Эх, нечего у меня выпить! Тебе бы мужику в самый раз было… – она махнула рукой. – Зато вода горячая есть.
– А я? – робко скрипнул Элис.
– А ты тут подождёшь, – сурово ответила старуха, и самолёт смолк. Кажется, он её боялся. Лётчик мог только изумляться происходящему. Но он чувствовал себя настолько вымотанным, что не задавал вопросов.
Он забрал из Элиса сумку с одеждой, похлопал триплан по фюзеляжу и зашагал следом за старухой.
Старуха жила в паре километров от бывшего аэропорта, в большом доме, тёмном от влаги и времени. Хозяйкой она оказалась на диво крепкой, в одиночку управлялась с целым хутором. Глаза разбегались – столько было вокруг хлевов и сараев. Из конуры вылезла мокрая собака и залаяла на лётчика. Издалека ей долгим мычанием ответила корова.
– Старая корова-то, – пожаловалась хозяйка, – а новую где возьмёшь… Старая не родит, да и быка не найти. Что делать, ума не приложу. Лучше бы коз завела. И корову, и овец бы заменили. И молоко, и шерсть.
– У вас и овцы есть?
– Овцы, куры, свиньи. А как жить-то? Теперь иначе не жить.
Ворота, как заметил лётчик, запирались от животных, а не от людей. Вслед за старухой он прошёл через двор, разделённый желобами для стока дождевой воды, нырнул в сумрачные сени, где было даже холодней, чем на улице, и оказался, наконец, в доме