Люблю, убью, умру... стр. 128
свое слово — он ни разу не приблизился к ней, не позволил себе ни единого намека, позволяющего истолковать его поведение как фривольное. Пожалуй, сеансы были даже скучноваты — он смотрел на нее, как на натуру, пристальным, жестким взглядом художника, в котором не было никакого намека на эротизм.И вот, когда картина была уже закончена, в мастерской Карасева неожиданно появился Андрей. Словно материализовался из воздуха. Раз — и вот он уже стоит на пороге, смотрит на Дусю безумными глазами.Карасев пытался удержать ее, успокоить, но она убежала домой. Заперлась у себя и ждала страшных известий, зная, что они обязательно будут. Потом пришли какие-то люди и рассказали про несчастье, случившееся с Андреем. Вместе с отцом и матерью она помчалась в больницу.Но Андрей не захотел ее видеть. Так глупо, так ужасно все закончилось! Ведь больше всего она боялась нанести Андрею боль, она даже невестой его согласилась стать, не имея к тому особого расположения, и все-таки… убила его. Доктора сказали, что он сошел сума.Каким-то образом всей Москве стала известна эта история. Очень многие осуждали Дусю, и уже пошли разговоры про Карасева…— Последний сеанс, — сказал он. — Мне нужен последний сеанс, чтобы закончить картину.И она пришла. Дусе уже безразлично все было — она и так пропала.Карасевожесточенно, торопливо ее дорисовывал, быстрыми мазками. Белое на белом, странные, черные глаза… Она и не она.— Вы не спешите, Иван Самсонович, — с горькой усмешкой сказала она. — Я не убегу. Только что за странный сюжет вы избрали!Бр-р! Как должно быть ей холодно, этой девушке, на снегу…— А вам не холодно?— Холодно, — призналась Дуся, которая к тому моменту уже перестала стесняться своей наготы и воспринимала ее как нечто естественное. — Нарисуйте меня на фоне какого-нибудь тропического пейзажа, чтобы я согрелась. Или в виде Жар-птицы…Карасев взял палитру, подошел к Дусе и кисточкой провел золотисто-оранжевую линию на ее предплечье.— Щекотно… — неслышным голосом произнесла Дуся.Еще несколько мазков — и линия превратилась в стилизованный кленовый лист. Потом были еще листья, цветы, гроздья цветов, поющие райские птицы, разноцветные бабочки на бедрах и плечах…— Тело — как холст… нет, даже лучше всякого холста. Я вас уверяю, Евдокия Кирилловна, когда-нибудь это станет повальным увлечением.Карасев изрисовал ее краской всю — уже даже невозможно было разобрать, где птицы, а где цветы, все сливалось в сплошной пестрый фон.— Вам нравится… тебе нравится?— Да, — сказала она. — Надеюсь, твой Семен сегодня закрыл дверь?— Я его убью! — Он положил ей ладонь на грудь.— Ой, осторожнее, краска сотрется… Они обвенчались сразу после Пасхи.Об Андрее Дуся старалась не думать. Прошло довольно много времени, и она получила письмо от него. Хорошее письмо, которое словно освободило ее душу. Он здоров, он счастлив. Он прощает ее.Дуся и про себя хотела сказать, что она счастлива. Так оно и было, особенно первое время… Но потом что-то стало неуловимо меняться — сначала неощутимо, потом все сильнее. Это можно сравнить с часами, стрелки которых отстают — одна или две потерянные минуты ничего не меняют, но потом, когда количество этих минут увеличивается… Вот ты не успел сделать что-то важное, вот близким людям вовремя не сказаны слова любви и прощения…И дело вовсе не в работе — успехи Дуси в театре были бесспорны, трудолюбие и талант всеми признаны. А вот
Переход на страницу