Луна двадцати рук (сборник) стр. 83
шестым ребром, а рубашка из тончайшего шелка, вышитая золотом и серебром, стала красной от крови.
— Это, — сказал Дадо Бимби, — только начало…
— Да ну, — буркнул незнакомец.
Дадо Бимби возобновил свои рассказ.
Из темного ящика на сцене Имперского театра Таппи вновь донесся отчаянный стон, заставивший вздрогнуть огромное здание. Одна из колоссальных люстр с грохотом обрушилась на пол.
Гигантская жаба с изборожденной рубцами спиной, высунув голову из водоема, воззвала к безмолвным звездам:
— Быть… гр-р-р… г-рр… или не…
— …быть, — откликнулась маленькая ярко-красная жаба, уютно разлегшаяся на огромном листе-тарелке виктории-регии. — Быть… у-у-у, У-У-У… или не быть…
— Квэ… квэ… — заквакала зеленая лягушка.
— Фью, фью, — запищал из зарослей гонодендрона проснувшийся страусовидный дрозд.
Далеко, за тридевять земель, робот-полицеиский, который спокойно расхаживал но окраинным улицам, неожиданно застыл в нерешительности, а затем, словно нодстегиваемый бешеной силой, проделал двести семнадцать несуразных прыжков и рассыпался на составные части.
Тем временем невидимые потоки лучей пробились сквозь листву, разлились над спящим городом и словно замерли в ожидании. Какой-то седовласый мужчина, шатаясь, с громкими криками вышел из ночного кабачка великого города Танин; его живот колыхался под длинной пурпурно-золотистой туникой, усы обвисли. Ухватив его за руку и тоже что-то выкрикивая, брела совсем юная девушка с зелеными крашеными волосами и черными, сильно подведенными глазами. Они подошли к турбомобилю. Мужчина, словно одержимый, вперил взор в темное небо, что-то крикнул напоследок и громко продекламировал:
Злодей родитель! Колебаться поздно!
Умрем. И сгиньте с моего чела
Следы позора, пятна преступлений!
Его молоденькая спутница испуганно закричала:
— Помогите!
С возгласом: — Умрем! И сгиньте… — старый кутила рванулся к ней.
Привлеченный их криками, из кабачка выбежал швейцар. На шум голосов поспешили встревоженные сторожа с турбомобилыюй стоянки, полицейские, хозяин кабачка, девицы и пестрая лавина посетителей. Девушки в один голос завопили:
— О мои руки! Они в крови! А-а-а…
— Радамес, тебе не оправдаться! — дико закричали посетители кабачка и бросились друг на друга. Мгновение — и схватка перешла
в ожесточенный, кровавый бой: в ход пошли ножи и нейтронные пистолеты. Ночь наполнилась криками боли, страха и агонии, ужасная сумятица все нарастала.
— Нечестивая!
— Куртизаны, исчадия порока!
Едкое дымное облако проникло в легкие живых, а мостовую уже устилали трупы. Умирающие стонали, а раненые, среди них растоптанные, изувеченные женщины замогильными голосами бессвязно бормотали:
— Какого обаянья ум погиб!
— Офелия, Офелия, ступай в монастырь…
Люди стреляли, душили, резали друг друга, декламируя стихи из античных и современных трагедий и величественно жестикулируя; раненые падали, с трудом приподнимались и снова валились на землю, до последнего дыхания играя роли неизвестных героев.
— Вы счастливы — среди такого горя!..
— Разбейся, сердце, молча затаись!
— Дункан, не слушай, по тебе звонят…
— И в рай препровождают или в ад! О горе мне!..
— Офелия, ступай в монастырь! Ах, Гамлет, сердце рвется пополам!.. О Офелия…
— О тень былого!
— Офелия!
Поверженные тела валялись вдоль тротуаров, а уцелевшие жители все еще продолжали выкрикивать хриплыми голосами:
— О, лишь она на жертву ту способна…
— Счастливица среди такого горя!
В дальнем конце парка, за античными скульптурами и прудами с кувшинками и камышом, за клумбами с желтыми и голубыми цветами, за высоченными дубами и санталами, посреди огромной залы стоял ящик, излучавший теперь кровавый свет. Пластиковый пол сцены покоробился, от занавесей, кресел,