Мачо не плачут стр. 36
был такой, что врач «скорой» причмокнул и велел водителю включить мигалку. До самого утра, шипя и вполголоса матерясь, доктора зашивали Кириллу руки. В поддонах брякали металлические инструменты. На брюки капала кровь. Он зажмуривался и отворачивал голову.
Больница в Суздале старая. Желтая штукатурка снаружи, кафель со стершимися надписями внутри. Несколько дней он отсыпался и почти не вставал. Мучило похмелье. По утрам нужно было ходить на перевязки. Вечерами Кирилл сидел у телевизора и пытался общаться с соседями. Все равно было скучно.
Один раз в больницу пришел Зуб. Он принес сигареты и пару бутылок местного пива.
— Слушай, может, нам в Лавру съездить?
— Куда?
— В Троице-Сергиеву Лавру. Это недалеко. На автобусе.
— И чего там?
— Монастырь. Большой, старинный.
— Я не о том. Чего там делать?
— Что делают в монастырях?
— Понятия не имею, что делают в монастырях.
Большой русский парень Зуб скривился.
— Брось выпендриваться. Съездим, проветришься. Все равно заняться нечем.
Руки под бинтами чесались так, что можно было завыть. Хворые суздальцы отвернулись к стенам и посапывали.
— Ну, давай съездим в Лавру.
* * *
Услышав о руках Кирилла, я решил его навестить. Диван в комнате был аккуратно застелен. Пахло чистотой и чем-то цветочным. В CD-рекордере играли грегорианские песнопения. Не замиксованная попса вроде «Энигмы», а настоящие хоралы.
— Привет, калека! Как съездил? Хорошо, что тебе никто не сунул боевую гранату.
Кирилл взмахивал забинтованными клешнями. Я выставил на столик пиво. Выливаясь из бутылки, оно радостно булькало.
— За гастроли! Куда теперь? В Лондон? Пей пиво.
Кирилл улыбнулся.
— Тебе не взять бутылку? Давай помогу. Не стесняйся.
— Да понимаешь... Я больше не пью.
— Что-то случилось?
— Хм...
— Что с тобой?
Кирилл все еще улыбался. Он начал говорить о том, как съездил в Лавру. Пиво успело нагреться и по вкусу напоминало хлеб, вымоченный в кефире.
— Ты только не говори, что я псих, о’кей? Я раньше сам к таким вещам относился, как к шизофрении. Но это другое, понимаешь? Там, в этой Лавре, вообще все другое. Я подхожу к батюшке... он старенький такой... борода седая... а на свитере вывязан череп с костями... прямо вот здесь, на груди. Он смотрит на меня и спрашивает: «Что с руками?» Я рассказал, а батюшка говорит: «Тяжело тебе, сынок, будет... после смерти». Понимаешь? После смерти! То есть он смотрит на меня, а я вижу, что он все знает! И про кокс, и про теток этих суздальских. Ты в курсе, что это был за день, когда мы выступали? Это рождественский сочельник был. В этот день поститься надо. То есть... короче, грех это. А Зуб тому блядскому бармену нос сломал... и я... ну, ты понимаешь... Я от батюшки отошел и думаю: как это? Почему мне будет плохо именно после смерти? Перед иконой встал на колени. А молиться-то не умею, понимаешь? Стою, как дурак! Слушаю. И... блин, как сказать-то? Ну, как будто понимаю, что мне НА САМОМ ДЕЛЕ будет тяжело после смерти! Ну, как бы ад... и все такое... понимаешь? Стою и шалею!
Кирилл рассказывал, как ночью, укрывшись тонкой курткой, спал на каменном церковном полу. Его трясло. Под куполом древней церкви шелестели мохнатыми крыльями ангелы. Как он вдруг понял, что такое грешить, и плакал,