Мальчики стр. 150
знакомую дверь на её стук открыл их садовник Збышек – в майке, в домашних штанах, с масляными губами, продолжая что-то жевать. За его спиной виднелся знакомый длинный стол на кухне, за которым сидела большая чужая семья.
Збышек вышел на крыльцо, прикрыл за собой дверь и, привалившись к косяку, проговорил деловито и почти доброжелательно:
– Рутка, ты какого ляда припёрлась? Тебя что, не сожгли? Я сейчас по-доброму отпущу тебя живую. Но ещё разок явишься, задушу прямо тут, на крыльце, и закопаю в огороде под нужником. Никто не хватится, кому ты на хрен сдалась…
Зельда пересказывала эту историю, бледнея от ярости (они собирали у себя в кооперативе для Рутки деньги, помочь девочке на первое время), но всякий раз не забывала добавить, что плохих людей, конечно, много, но хорошие тоже встречаются.
На волне погромных настроений десятки тысяч польских евреев уехали в Палестину, где тоже было от рая далековато: не польская гопота лютовала, так арабские банды, не говоря уж о британцах, с этим их «мандатом» на Палестину, которые (тоже хорошенькие антисемиты!) при малейшей возможности не пускали к берегу корабли с еврейскими беженцами.
Однако для дальней и небезопасной поездки в те дикие края тоже требовались деньги, и немалые деньги, а откуда их взять?
«Нет, только не мы, – в ожесточении думал Ицик. – Куда нам ехать?! Сейчас, когда моя коллекция чуть ли не в двух шагах?! И как мы её перевезём, даже если б и захотели, это ж миллионы злотых!»
Кое-кто из тех, кто пошустрее, правдами и неправдами пробирались в Варшаву. В кармане своего чертовски элегантного бежевого плаща (из парашютной ткани, обнаруженной в подвалах вновь созданного кооператива, мать сшила ему плащ и щегольскую кепку, козырёк которой Ицик натягивал чуть ли не на глаза) он носил ключи от варшавского дома, ежеминутно готовый вскочить на подножку поезда и исчезнуть на какое-то время. Все деньги, которые ему удалось скопить в Бухаре, – а предусмотрительный и осторожный Амос денег так и не ссудил, – как-то сразу рассеялись по бесчисленным семейным нуждам; железнодорожные билеты же стоили целое состояние. Он не мог обобрать семью, не мог так огорчить маму! Значит, добираться до Варшавы надо было зайцем, на перекладных, убегая от контролёров, прячась от них, спрыгивая на случайной станции и дожидаясь – когда тот ещё придёт! – следующего состава.
Он не спал, постоянно думая о возможности добраться домой: проверить, всё ли на месте, для пущей надёжности, возможно, заколотить окна и двери вот такущими гвоздями; вёл себя так, будто отлучился из дому на час, но спохватившись, вернулся довершить начатое: завинтить покрепче, спрятать надёжнее… Будто от отцовой коллекции, от родного дома его не отделяли годы войны, лишений, высокие минареты Бухарского эмирата, рыжая глина Бухарского мазара, где лежал его отец, глухие заборы махаллей и сражения «гузар на гузар» на пустырях, заросших репеем… А главное, будто он и не слышал ничего ни о восстании в гетто и разгроме его, ни о поражении Варшавского восстания, ни о бомбёжках города, в масштаб которых он, вопреки рассказам людей, газетным снимкам и кадрам кинохроники, всё-таки не верил. Бомбили? Ну, бомбили. И взрывали – разумеется! – только что́ взрывали? Костёлы, дворцы, вокзалы, ну, оперу-филармонию, ну, заводы, мосты, железные дороги! Но на