Меч и плуг стр. 12
плечами:
— Вообще-то, если подумать, торопиться ему незачем… Но, с другой стороны… а что делать?
— Ну, сказал! Осада — это гроб. Если Антонов — вахлак, то Богуславский-то — офицер, понимает. Нет, тут что-то не то.
И оба замолчали.
Расслабленно покачиваясь на стуле, Юцевич поделился своими опасениями: трудно придется, если Антонов сумеет закопаться вот — постучал по карте — в гнилом, непролазном углу на юге Кирсановского уезда.
— А железную дорогу ты учитываешь? — спросил Борисов.
Железная дорога, точно кордон, просекала территорию, охваченную мятежом. К дороге, под защиту вооруженных рабочих отрядов и бронелетучек, спасаясь от бандитской расправы, с первых дней устремились все советские учреждения
из уездов, объявленных на военном положении.
Теперь при попытке повстанцев прорваться в свою «южную крепость» железная дорога может сослужить роль наковальни, по которой ударит тяжкий молот регулярных частей Красной Армии.
— На это и надежда… — рассеянно проговорил начальник штаба, потирая тонкими пальцами усталые глаза.
Наступали последние минуты перед началом хлопотливого долгого дня. Разминаясь, комиссар вышел на крыльцо и с удовольствием зажмурился: свежее яркое солнце ударило в глаза. У колодца возился ординарец комбрига Черныш: убрал ведра и сырую попону, раскатал и застегнул рукава гимнастерки. Затем сходил за уздечкой и каким-то горловым коротким окриком позвал Орлика. Жеребец послушно двинулся к нему, как бы с одобрением кивая головой на каждом шагу. Комиссара всегда удивляло, что лошади в бригаде, все без исключения, покоряются угрюмому Чернышу с невероятной легкостью. Бойцы уверяли даже, что Черныш понимает лошадиный язык и разговаривает с ними.
Из блаженного состояния комиссара вывел командир четвертого эскадрона Владимир Чистяков. Смотреть на него — глаз отдыхает: чист, выбрит, подтянут. По примеру Котовского бригада приохотилась к ежедневной гимнастике и обливанию. Теперь не увидишь, чтобы кто-нибудь волочил ноги или плелся с согнутой спиной.
— Что Григорь Иваныч? — спросил эскадронный, кивком показывая на дом.
— Одевается. Проходи.
Придерживая шашку у ноги, Чистяков шагнул в темные сени и сдержанно кашлянул в кулак.
От молодцеватого командира эскадрона шибануло одеколоном, комиссар невольно оглянулся. Кажется, давно ли по неделям не слезали с седла и не разувались, а вот поди же: одеколон! Перемены в бригаде начались в нынешнюю зиму. Большие бои пришли к концу, эскадроны гоняли бандитов, несли охрану сахарных заводов, заготавливали топливо и занимались строем. Удивительная все же вещь — мирная жизнь! За несколько недель с людей слезла вся корка войны. Раньше, бывало, портянки так и сопреют на ногах, теперь же — постели, смена белья, бритье. Иной в первые дни едва не плакал, скобля себя бритвой по одичавшим шершавым щекам, но выхода не было: попробуй-ка показаться в строю невыбритым — сразу же к самому Котовскому. Или какой-нибудь непорядок в одежде.
— К комбригу шагом марш!
А там разговор короткий. Григорий Иванович проведет рукой по щеке подчиненного, проверяя, чисто ли выбрит.
— Ну хорошо, — скажет, — а чего это прореха на рукаве?
Боец покраснеет и вытянется еще старательней.
— Материальное снабжение отстает, товарищ командир бригады!
Неловкие оправдания выведут комбрига из себя.
— Смотри, я с тобой уже второй раз говорю. Надоело. На тебя народ на одного смотрит, а думает о нас о всех. Батька Козолуп какой-то, а не красноармеец. Стыдно! Иди и скажи своему эскадронному, чтобы в следующий раз тебя