Меч и плуг стр. 178
задуманного дела, но если даже и не подойдет, то все равно пусть выйдет из своего укрытия, покажется, раскроется.
— Интересно, — спросил он, — сколько тогда в театре находилось крестьян или рабочих? Не пробовали сосчитать?
Безобидный, казалось бы, вопрос ударил по хуторской премудрости штабс-капитана, словно отточенный клинок по торчмя поставленной лозе. От неуютности Эктов завозился. Промолчать, уклониться невыносимо, но и ввязываться, продолжать опасно. Э, будь что будет!
— Видите ли, я ценю ваши убеждения, но, позвольте заметить, не разделяю их. Надеюсь, это не будет поставлено мне в вину? Я не верю в государственный разум мужика и этого вашего… пролетария. Не обессудьте, но не верю! На мой взгляд, да и не только на мой, для управления большим, огромным государством недостаточно одной, как вы ее называете, классовой ненависти. С ненавистью легко разрушать. А строить, создавать? Государство, согласитесь, чем-то напоминает человеческий организм. Голова думает, а руки делают.
— И роль головы вы отводите… — живо наставил палец Котовский.
Краска ударила Эктову в скулы.
— Простите, но роль головы я отвожу дворянству. Что государство для мужика? Пустой звук. Вы же сами убедились в этом и ввели продразверстку. Не вышло из мужика гражданина? Понадобилась сила?
— Мы ввели!.. — Котовский сердито дернул головой. — Что за манера все валить на нас?
С тонкой улыбкой Эктов развел руками:
— Позвольте, но кто же изобрел эту самую разверстку?
— Не большевики.
— Открещиваетесь?
— Еще чего! К вашему сведению, продовольственная разверстка как чрезвычайная мера известна давным-давно. Давным-давно!
— Не знаю, не знаю, — Эктов замотал головой. — Не читал.
— Значит, плохо читали! Так вот знайте: в Италии правительство еще в мировую войну реквизировало хлеб у крестьян. Мало того, ввело заградотряды по борьбе с мешочничеством, приняло закон против злостных укрывателей хлеба.
— В Италии, говорите?
— И не только в Италии! В Польше, в Румынии… Голод, знаете ли, не тетка!
Эктов вздохнул:
— Чего нам на них равняться? Они досыта и в хорошую пору не ели.
— А у нас? А в России? Даже странно слышать!.. Царское правительство, если хотите знать, ввело разверстку еще перед Февральской революцией. Вон когда! Что, и этого не знали, не читали?
— Ну, правительство!.. Ввело оно разверстку, да только… на бумаге. На деле-то, если разобраться…
— А мы, — перебил Котовский, — ввели на самом деле. Ввели и осуществили. Мы все любим доводить до конца!
— Это да, — Эктов горько покачал головой. — Это мы знаем, убедились.
— Про кого это вы — «мы»? — сощурился Котовский.
— Как «про кого»? Про мужика хотя бы. Про жителя сельского.
— Только не расписывайтесь за всех! Не надо. Мужик мужику рознь.
Штабс-капитан воспрянул и хитровато, словно
подсматривая в щелочку, глянул на своего собеседника:
— Тогда зачем же вам такая армия, позвольте спросить? Зачем такая сила? Ведь вся губерния в войсках!
— Странно… — Котовский пожал плечами. — Вы офицер и задаете такие вопросы! Да ведь это же закон: плуг всегда находится под защитой меча.
— Хороша защита! На кого же вы идете с пулеметами? На мужика?
— На кулака, — поправил Котовский.
— Но разве кулак не мужик? Где та грань, которую вы проводите в деревне? Неужели вас не насторожило, что даже у такого никудышного вождя, как Антонов, под ружье встало пятьдесят тысяч человек? Пятьдесят тысяч! Что же, все они, как вы их называете,