Меч полководца стр. 101
на долю центральных губерний вследствие отторжения от богатых хлебом окраин. Напрасные упования!
Сильные духом и верой в правоту своего дела — рабочие и крестьяне России идут неуклонно своим путем, и они уже не одиноки в борьбе…
И это наше дело, товарищи, дело Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Еще одно-два усилия, и враг будет разбит окончательно.
Под сень красных знамен социалистической Советской России вернутся все ее окраины, и работники города и деревни возьмутся за мирный спокойный труд. Страна жаждет исцеления от мук голода и холода, она ждет хлеба и мира от своей армии.
Вступая ныне в командование 4-й армией, я уверен в том, что сознание важности и святости лежащего на нас долга близко сердцу и уму каждого красноармейца.
Невзирая на все попытки черных сил посеять рознь и смуту в ее рядах, армия должна пробить дорогу к хлебу, хлопну, железу, нефти и углю, должна проложить тем самым путь к постоянному прочному миру. Я надеюсь иметь в каждом из вас верного товарища и сотрудника по исполнению этой великой задачи, возложенной на нас страной. Чем дружнее будет наш напор, тем ближе желанный конец.
Я надеюсь, что совокупные усилия всех членов армии не дадут места в рядах ее проявлениям трусости, малодушия, лености, корысти или измены, В случае же проявления таковых суровая рука власти беспощадно опустится на голову тех, кто в этот последний решительный бой труда с капиталом явится предателем интересов рабоче-крестьянского дела.
Еще раз приветствую вас, своих новых боевых товарищей, и зову всех в дружной, неустанной работе во имя интересов трудовой России.
Из Москвы на имя командующего 4-й армией пришла такая бумага:
Прошение
Прошу Вас покорно отозвать меня в штаб 4-й армии, командиром или комиссаром в любой полк. Преподавание в Академии мне не приносит никакой пользы, что преподают, я это прошел на практике… Прошу еще покорно не морить меня в такой неволе… Я хочу работать и помогать Вам… Так будьте любезны, выведите меня из этих каменных стен.
О Чапаеве в 4-й армии говорили разное. Что он человек исключительной храбрости. Что он самодур и никакой дисциплины не признает. И Фрунзе колебался — вызывать или не вызывать Чапаева. Но потом согласился — пусть выезжает в 4-ю армию.
Признаться, он ждал, что увидит лихого чубатого рубаку. И когда однажды заметил в штабе сухощавого подтянутого командира пет тридцати, то никак не мог предположить, что именно этот командир через
минуту войдет к нему и по всей форме отрапортует:
— Разрешите представиться. Чапаев. Прибыл в ваше распоряжение.
Фрунзе внимательно приглядывался к Чапаеву. А тот сел картинно, как перед фотографом, поставил меж колен отличную кавказскую шашку в серебре, положив руку на чеканный эфес.
— Вы были посланы в Академию генерального штаба? — расспрашивал Фрунзе. — Почему решили оставить академию?
— С науками справимся потом. Сначала с белыми. По моим расчетам, сейчас самое время наступать.
— А почему сейчас?
— Весна начинается. Распутица. Она Колчака придержит, особенно артиллерию. Тут можно ударить! — и Чапаев повел рукой, показывая, как славно можно ударить.
— Распутица в этих краях долгая! — оживился Фрунзе. — Местные жители говорят, что