Московский апокалипсис стр. 118
с двумя пистолетами в руках и саблей у бедра. Повернулся назад и сказал недовольно:
— Гаврила! Иди сюда, скотина!
Нехотя выполз лакей и тоже с двумя пистолетами.
— Это ваш секундант? — съязвил Пётр.
— Нет, это ваш могильщик, — огрызнулся Шехонский.
— Не к добру курица петухом запела! Вы так убеждены в своей победе? Вот сейчас и выясним. Вставайте в терцию.
— Ты дурак, Ахлестышев. И всегда был дураком. Так и помрёшь, не поумнев… Зачем же мне с тобой драться?
— Вот как? Для чего же ты здесь?
— А чтобы закопать тебя. Ты всерьёз полагал, что я стану рубиться с тобой на саблях? На то пистолеты есть.
— Тогда дай и мне один.
— Ха-ха-ха! — искренне рассмеялся князь. — Больной, совсем больной! Гаврила, ты видел когда-нибудь такого безумца?
Лакей неуверенно хихикнул и отступил на шаг.
— То есть, наша дуэль превратилась в убийство… У меня лишь сабля, а у тебя четыре пистолета. А если я успею до тебя добежать?
— Сомневаюсь, — облизнул губы Шехонский. — Четыре заряда! Который-то да попадёт.
— Да, — сказал Ахлестышев, — на тебя похоже. Скажи мне, дрянь, ты хоть что-нибудь в своей жизни делал по совести?
— Зачем это? — удивился князь. — По совести пусть дураки живут. На вроде тебя. Это не выгодно и, значит, глупо.
Шехонский был полностью уверен в своём преимуществе. Каторжник стоял перед ним с жалкой сабелькой в руке, промахнуться с такого расстояния нельзя. Понимая это, князь не прочь был перед убийством Петра немного поболтать. Тот же хотел узнать, до каких степеней низости дошёл его противник.
— Чёрная душа, а ты Бога совсем не боишься?
— Бог, совесть — это всё отвлечённые понятия. Придуманные. Деньги, удовольствия — вот о чём нужно говорить. Когда садишься за зелёное сукно… Ах, как славно я ощущал себя, сделавшись хозяином барыковских капиталов!
— Вот ты сейчас хладнокровно меня застрелишь — а потом как? Спокойно спать? Мимо храма без дрожи проходить? Божьей кары совсем не опасаешься?
— Гаврила, мне это
надоело, — сказал Шехонский. — Давай.
— А чево я-то, ваше сиятельство? — боязливо пробормотал лакей. — У вас вон тоже пистолеты имеются…
— Что? Ах ты, смерд! Стреляй, кому говорю!
Ахлестышев вынул саблю и пошёл на противников. До них было всего пять шагов.
— А-а! Святыя угодники, простите меня! — закричал Гаврила и, зажмурив глаза, спустил сразу оба курка. Раздались весёлые щелчки, потом шипение; с полки одного из пистолетов поднялся слабый дымок.
— А? Что? Ещё раз, быстрее!!
Но лакей бросил оружие на землю и бегом кинулся в развалины.
— Ну, вот мы и одни, — довольно констатировал Ахлестышев. — Сейчас ты мне…
Шехонский нацелился ему прямо в грудь и по очереди нажал курки. На этот раз не было даже дыма — пистолеты молчали.
— …за всё ответишь. И за продажный суд, и за муки Ольги Владимировны, и даже за измену Отечеству. Вынимай саблю!
Князь лихорадочно взвёл собачки и снова попытался выстрелить.
— Уймись же, дурень. Тебе подложили сырой порох.
— Но почему? — по-бабьи взвизгнул Шехонский. — Морис, свинья! Зачем он это сделал?
— Ему так приказал Полестель.
— Не понимаю!
— Глуп и себялюбив, потому и не понимаешь. Решил, что солнце вращается только вокруг тебя?
— О чём вы, не понимаю!!
— Уже на «вы» перешёл с испугу… Нет у тебя ни друзей, ни любимой женщины, даже сообщника надёжного