Московский апокалипсис стр. 120
и продолжил, словно мясник, разделывать жертву. Несколькими ударами он отрубил Шехонскому левое ухо и кисть правой руки и, наконец, рассёк шею, прекратив мучения.
Ошарашенный каторжник смотрел на это с ужасом.
— Зачем же так жестоко? — спросил он, когда всё было кончено.
— Тоже приказ полковника.
— Для чего?
— Полагаю, чтобы настроить против вас безутешную вдову.
— Но при чём тут я?
— Как это причём? А кто убил князя с таким изуверством? Я, что ли?
И Морис глумливо ухмыльнулся.
По спине Ахлестышева пробежал холодок. Он внимательно вгляделся в графского камердинера. Глаза у него были — как две льдинки. Рядом остывало то, что недавно являлось князем Шехонским.
— Чего замолчали? Так ужасно расправиться с соперником… Нехорошо. Вот до чего доводит ревность! Думаю, Ольге Владимировне это совсем не понравится.
— Но послушайте…
— Что касается меня, то я в этот момент нахожусь совсем в другом месте. Итак, что у нас дальше?
И Пётр вдруг понял, что ему не уйти отсюда живым. Морис смотрел на него с брезгливой гримасой. Так уставший от своих трудов палач глядит на очередную жертву: без интереса или жалости, только со скукой…
— Ладно, — сказал каторжник как можно более небрежно. — Ну, я пошёл?
— Это куда же? — откровенно осклабился Морис. Он стоял вроде бы в расслабленной позе, но весь собранный, сжатый, словно пружина. Бежать от такого невозможно…
— В чём дело? — спросил Пётр. Он пытался выглядеть уверенным, но удавалось плохо.
— Ну, вы же хотели драться.
— Да, но не с вами, а с князем Шехонским. Вы мне ничего плохого не сделали.
— Так я сейчас сделаю!
— Но почему?
— Привычки у меня такие. С утра руки чешутся, настроение плохое… Нужно выместить злость на ком-нибудь. Вы подходите.
— А если я не захочу с вами драться?
— Полноте! Вы же не эта тряпка. И не позволите мне лупцевать вас по щекам. Ведь так?
— Не позволю, — глухо подтвердил Ахлестышев.
— Вот и не заставляйте меня прибегать к таким средствам. Вынимайте саблю. Поглядим, насколько вы хороши в фехтовании.
— Но моя смерть невыгодна Полестелю! — в отчаянии крикнул Пётр. — Он что, думать разучился? Если Ольга Владимировна не увидит меня в ближайшие два-три дня, то заподозрит обман со стороны графа. И отзовёт своё слово!
— Эк вам хочется спастись… — сокрушённо покачал головой камердинер. — Почти как Шехонскому. Напрасно стараетесь. Граф не разучился думать. Скорее, наоборот. Вы ведь оставляли ему ничего не значащую записку?
— Да, и что?
— В нашей службе есть такие мастера, что подделают любую руку. Родная мать не отличит! Ольга Владимировна получит от вас целых два письма. В первом будет сказано, что вы благополучно выбрались из Москвы и ждёте-не дождётесь, когда свидитесь с ней снова. А случится это, как только ненавистного врага прогонят из древней столицы… Второе письмо будет не столь радостным. Граф как раз сию минуту его сочиняет. Вы напишите в нём, что оказались у своих, и эти свои запрятали вас в тюрьму, как беглого каторжника. И завтра пешим этапом отсылают в Сибирь. Навсегда. Добавите, что всю оставшуюся жизнь будете вспоминать те чудные мгновенья в шалаше… Говорю вам, граф работает над текстом, у него получится высокохудожественно.
Пётр сжал кулаки. Злость прогнала его страх и добавила силы. Вот как? Ещё одна попытка убить