Московский апокалипсис стр. 144
и те, что у реки. Крепко досталось Арсеналу, он разрушен наполовину. И вот тут погибли две пристройки… Мы это восстановим. Кремлёвские соборы все целы! И Грановитая палата, и дворцы, и Иван Великий. Большинство башен тоже спасено. Наших, правда, погибло много. Почти все… В последний час войны — так жаль…
Тут Отчаянов впервые застонал.
— Идёмте! — скомандовал штабс-капитан.
— Куда?
— В Воспитательный дом, к докторам. Я велел дрожкам стоять у Никольских ворот…
И они двинулись туда. Саша нёс на руках егеря, а Ельчанинов с Ахлестышевым вели Зосиму Гуриевича. Тот крепился, но отбитую руку совсем не чувствовал — она была как деревянная.
Партизаны доехали до Солянки и через главный подъезд проникли в Воспитательный дом. Там творилось чёрт знает что. Квадратный корпус заведения был зачем-то обнесён с одной стороны новеньким забором. Из второго корпуса, который назывался кор-де-лож и располагался ближе к набережной, неизвестные отстреливались через окна. Группа непонятных людей пыталась атаковать кор-да-лож, но делала это вяло и неохотно. Партизаны не стали разбираться, кто с кем воюет, а сразу отправились на поиски доктора.
Они вошли в огороженную забором половину «квадрата» и опешили. В тусклом свете масляных ламп открылась жуткая картина. Длинный коридор и палаты были забиты ранеными французами. Их было не меньше тысячи. Те, кто мог передвигаться, опираясь на ружья, ковыляли в соседний корпус. Но много было и тяжёлых: эти представляли собой жалкое зрелище. Обмотанные грязными, давно не менявшимися тряпками, они лежали на голом полу в собственных экскрементах. Кто был в сознании, стонали и просили о помощи. Другие ни о чём уже не просили и медленно умирали. Трупы лежали вперемешку с живыми, и никто их не уносил. Смрадный воздух смешал в себе запахи гниющего мяса, фекалий и немытых тел. Несколько лекарей-французов, измученных, с красными от бессонницы глазами, метались по коридору. Они мало чем могли помочь несчастным, но хотя бы не сбежали, до конца исполняя свой долг… Одного из таких партизаны и попросили осмотреть своих раненых. Эскулап, мужчина лет сорока, быстро и ловко ощупал Силу Еремеевича и сказал:
— Кости все целы и ранений нет. Контузия. Лучше всего для него сейчас просто отлежаться. Бывают контузии хуже любого увечья, а бывают пустяковые. Какая у вашего товарища, станет ясно лишь завтра.
Потом доктор осмотрел Саловарова и нахмурился.
— В нескольких местах прощупываются осколки кости. Вот они, прямо под кожей… Если не ампутировать, начнётся гангрена. Лучше сделать это прямо сейчас, пока он не отошёл от контузии и ещё не чувствует боли.
Зосима Гуриевич не знал французского, но понял всё без переводчика.
— Я готовый, — сказал он твёрдо. — Степанида меня и однорукого примет.
— Тогда ведите его вон в ту палату.
Когда начало светать, Ельчанинов ушёл на поиски русских войск. Пётр с Сашей сидели на подоконнике, и устало курили. У их ног лежали Отчаянов с Саловаровым. Егерь так и не пришёл в сознание, но дышал ровно. Староста нищей артели только что затих. Ампутацию крепкий мужик перенёс хорошо, но теперь раскуроченная рука начала сильно болеть. Раненый не столько уснул, сколько впал в забытье.
Мимо проходил тот самый лекарь, что делал операцию. Ахлестышев спросил у него:
— Скажите, а куда идут солдаты с ружьями?
— Это выздоравливающие, — пояснил француз. —