Московский апокалипсис стр. 145
Шестьсот человек при шестнадцати офицерах — целый батальон! Сдаваться в плен они не хотят, понимая, что их ограбят и убьют. Поэтому собираются в кор-де-ложе. Будут отбиваться, сколько хватит сил. А лежачие и мы, доктора, обречены на расправу. Можно мне находиться около вас? Вдруг вы сумеете объяснить, что я лекарь, а не злодей…
— Да, доктор, конечно. Когда наши ворвутся, вставайте нам за спину.
— Спасибо!
Напряжение вокруг нарастало. Все, кто мог идти, торопился перебраться в кор-де-лож. Некоторые ползли на локтях, оставляя на загаженном полу кровавый след. Кто-то рыдал, кто-то молился… Большинство же с окаменевшими лицами молча смотрели на дверь в конце коридора.
Ахлестышев с Сашей, невольно сжав кулаки, стали впереди своих раненых. У окна затаился лекарь. За зловещей дверью нарастал шум: большая и недобро настроенная толпа приближалась к «квадрату».
— Зеть! — Батырь дёрнул Петра за рукав. В пяти саженях от них, хрипя от боли, лежал Жак Анжильбер. Грудь и живот его были перевязаны тряпками, на которых расползлись большие пятна крови. Сержант-майор хотел уползти в соседний корпус, но сил не хватило.
— Давай положим его между нашими!
— Раны в живот и в грудь… — хмуро указал Ахлестышев. — Он уже не жилец. Лучше этого спасём.
И он стал осторожно подтягивать к себе молодого пехотинца с перебинтованным плечом, лежащего через трёх человек от окна. Раненый смотрел Петру в лицо и беззвучно молился.
— Почему этого? — рассердился налётчик. — Ну его к чертям! Тут таких вон сколько! Давай выходим Большого Жака!
— Ты не помнишь его? Это он носил Марфе с ребёночком еду в развалины.
— А, тот самый… — подобрел налётчик. — Порядочный человек! Надо спасать.
— Как бы нас тут самих не затоптали, — проворчал каторжник, уложив раненого под самое окно. — Русский если видит, что можно громить безнаказанно, очень делается недружелюбен… Ты готов?
— Готов.
Шум с улицы достиг предела. Дверь под сильным напором слетела с петель, и в коридор с дикими криками ворвалась толпа. Словно бурный поток, она стала растекаться по палатам. Пьяная озверелая чернь сразу же бросилась убивать раненых. Мёртвые тела немедленно обыскивались и обирались. У растерзанных людей выворачивались карманы, хищные руки лезли в сапоги — нет ли там золота… Бородачи с дикими лицами крушили всё подряд. Тут были уголовные, отсидевшиеся дезертиры, беглые колодники и мужики из самых дрянных. В толпе виднелись и синие чекмени казаков — втайне от командиров, они тоже пришли пограбить! Во главе убийц шествовал Лешак. Налитые кровью глаза «ивана» горели безумным огнём. Он махал свинцовым шаром на ремне, будто крестьянин цепом: шёл и дробил головы несчастным раненым. Эту жуткую вакханалию невозможно было остановить. Для усмирения такой орды требовались войска.
Ахлестышев застыл в страшном напряжении: вот-вот Лешак заметит своего старого недруга! Но «иван» остановился перед Большим Жаком и ухмыльнулся.
— Здоровый дядя… Ну-ка, а мы его сапогом!
И он поставил французу ногу на грудь. Бывший силач застонал и попытался схватить убийцу. Тот сладостно зажмурился, как перед получением удовольствия — и одним ударом раскроил Большому Жаку череп. Лекарь, стоящий позади Ахлестышева, вскрикнул и схватил своего заступника за плечо. «Иван» повернулся на крик — и увидал Петра.
— А…, — сказал он, заново раскручивая свою страшную гирю. — Твоё благородие… Вот и свиделись. Пора тебе за дядей,