Московский апокалипсис стр. 88
действительно больной. Он часто поднимается, однако людей нет. Все ушли из Москвы, осталась лишь чернь. Не из кого выбирать. Очень хорошо, что мы из-за Гаврилы чуть не угорели. Я устрою сегодня вечером такой скандал! Они у меня все попляшут! Скажу, что мне надоела стряпня Мориса, что одеваться и раздеваться самой очень неудобно… Я найду нужные слова. Пусть ваши люди приходят завтра: почва уже будет подготовлена.
Влюблённые всё оговорили, и им пора было расставаться. Ещё час Ахлестышев выжидал удобный момент. Наконец кто-то приехал и отвлёк камердинера, а лакея Ольга отослала в погреб. Пётр выскочил во двор, и княгиня тут же заперла за ним дверь. Через минуту каторжник уже был в развалинах, где его заждался Батырь.
— Что так долго? — спросил он сердито. — Вы там не детей делали?
Но посмотрел в шалые от счастья глаза товарища и смягчился.
— Ладно. Давай, рассказывай.
Ахлестышев описал, в каком шпионском гнезде живёт сейчас Ольга, и озвучил идею подселить туда «прислугу».
— А пошто? — удивился вардалак. — Налетим, возьмём на шарапа, михрюток побьём, бабу твою и бумаги заберём. Шесть человек там всего.
— Нельзя. Нам интересно знать, что против нас замышляют. А то этих перестреляем, а Бонапарт новых назначит. И к ним уже не подберёшься.
— Умный у тебя чердак, Петя, — с уважением проговорил Батырь. — Тебя бы в налётчики — хрен бы нас полиция словила!
— Надо срочно доложиться Ельчанинову. Особенно меня беспокоит та женщина, которую поляки готовятся заслать в Петербург.
Резидент теперь скрывался недалеко от их подвала, на Козьем болоте. Домик Ахлестышева в Андреевской слободе сгорел, хотя вроде бы и стоял в безопасном месте. Погибла библиотека, которую он несколько лет собирал в Германии и Франции. Пропало всё нехитрое имущество. Сгорел и архив, в котором самыми ценными были письма покойного отца. Огонь уничтожил также рукопись под названием «Самоубийца с Патриарших прудов». Эту сентиментальную повесть Пётр написал, влюбившись в девицу Барыкову. В ней молодой, но уже уставший от жизни человек возрождался, испытав высокое чувство к юной и чистой помыслами барышне… Наивная и, пожалуй, малоталантливая, повесть сделала своё дело. Ольга впервые тогда обратила внимание на очередного воздыхателя. Поэтому стопку исписанных листков Петру тоже было жалко, как память. Судьба словно наложила на каторжника свою тяжёлую дань: все потеряли в московском пожаре, и ты потеряй…
В итоге Ельчанинов несколько дней просидел в подвале на Бронных, пережидая облавы. Потом купец Голофтеев поселил штабс-капитана у своего кума в Малом Козихинском переулке. Пётр с Сашей жили теперь на две квартиры: днём охраняли резидента, а ночью ходили воевать вместе с «отчаянными».
Когда друзья пришли к Егору Ипполитовичу, то увидели необычную сцену. Посреди комнаты на полу лежал капитан Фигнер, одетый в крестьянский армяк и остриженный кружком. Он был без сознания и тяжело дышал. Над ним склонился Ельчанинов и тёр лазутчику виски мокрой тряпкой. Два мужика, растерянные, топтались у порога.
— Что случилось? Александр Самойлович ранен?
— Он пошёл в Кремль, беспокойная душа! — сердито пояснил штабс-капитан. — И вот результат!
— В Кремль? Там же полно войска!
— Александр Самойлович не дождался, когда Бонапарт выйдет наружу. Говорят, тот извещён о готовящемся покушении и старается не покидать дворца, не то, что Кремля. Ну, и Фигнер решил сам нанести визит