Московский апокалипсис стр. 86
Петербург агента. Граф не верит в их успех, а Наполеон, наоборот, очень увлечён этой операцией. И убеждён, что сможет в случае успеха знать всё, что думает наш государь.
— Вот как! Ни больше, ни меньше?
— Да.
— А подробности? Он сообщил подробности? Кто этот агент, под каким именем и когда засылается?
— Нет, об этом Полестель промолчал. Сообщил лишь, что агент — женщина.
— Женщина? — Ахлестышев даже встал с кресла. — Вот это да… Слушай, твой рассказ всё меняет. Тебя нельзя сейчас отсюда выкрадывать. Нам слишком важно знать, что замышляется в этом доме.
— Кому это — вам?
— Русскому военному командованию, — серьёзно ответил Пётр.
— Конечно, я сделаю всё, что требуется, — так же серьёзно сказала Ольга. — Что нужно? К бумагам меня Морис не подпустит, а вот разговорить Полестеля я смогу. Если ему льстить, он становится словоохотливым.
— Умница! Всё правильно понимаешь. Но одной тебя мало. Как у вас в доме с прислугой?
— Да никак. Морис приставлен к Полестелю, Гаврила — к моему мужу. А я справляюсь сама.
— Сама?
— Да. Князь язвительно объявил, что мытарства по Москве многому меня научили, и я вполне могу себя обслужить. У нас с ним был бурный разговор о том, кто что делал в эти дни. Я как-нибудь перескажу тебе… Пока знай только одно,
самое важное: ко мне в спальню он больше не заходит.
Пётр молча поцеловал Ольгу, потом, после паузы, сказал:
— Мой маленький солдатик… Столько тебе выпало…
— Тебе много больше. Воюешь, и тебя могут убить.
— Начальство обещает учесть мои заслуги и вернуть дворянство. Через амнистию, но я не хочу так. Буду требовать пересмотра дела. Понимаешь, что это значит? Для нас с тобой.
— Конечно. Я разведусь с князем Шехонским, и мы поженимся. Все эти дни, что тебя не было, я хотела тебе сказать… Я была уверена, что вас с Сашей не расстреляли, что ты живой. Так вот. Наши страшные скитания по горящей Москве… Сколько проживу, буду их помнить. Когда я осталась одна, всеми брошенная, и пришли эти гнусные поляки… Но рядом появился ты, очень вовремя. И защитил меня, не жалея жизни, и оберегал, и спасал. Любил. В том аду, в апокалипсисе, когда весь мир рушится — вдруг такая опора. Ты и твоя любовь. Мне ничего теперь не надо, кроме тебя. Прости — я была дура, которую тётки уговорили выйти замуж за этого подлеца. Того, кто нарочно бросил меня в беде, чтобы стать богатым вдовцом. Того, кто предался врагу. Того, который сделал тебя для всех убийцей и каторжником. Ведь не под дулом же ружья шла я с Шехонским под венец! Могла не идти, но пошла. Прости меня, пожалуйста, за это, если сможешь.
Ахлестышев поцеловал Ольгу в измученные глаза, хотел сказать что-то ободряющее, но она не дала.
— Молчи. Я была легкомысленная, лживая, я была тряпка. Пустая барынька, для которой имело значение, что подумает свет! Какая создастся репутация! Представляешь? Это казалось важнее, чем наши с тобой чувства, чем твоя жизнь. Ведь с деньгами Барыковых я могла бы купить всю московскую полицию с потрохами. Увезти тебя заграницу и жить там счастливо, не взирая ни на кого. Но не сделала этого…
Пётр снова открыл было рот, но она запечатала