Московский полет стр. 452
на нем пассажиров из Таллинна в Хельсинки.
Я стоял в вокзальном зале, в самом конце нашей очереди на таможенный досмотр. Я все еще надеялся дождаться Аню. Если она не успела на прямой рейс «Сочи – Таллинн», то как она летит – через Москву? Ленинград? Киев? Наши без помех проходили досмотр. Барри Вудстон, потея и нервничая, тащил к таможенной стойке огромную картонную коробку со старинным русским самоваром явно музейной ценности. Конечно, он купил этот самовар у каких-нибудь фарцовщиков, которые толпами крутятся у гостиниц, но пропустит ли таможня старинный самовар без письменного разрешения Министерства культуры СССР? Пропустили, не сказав ни слова.
Следом за Барри шла Мичико Катояма со своими двумя чемоданами на тележке. Я замер. У Мичико были все мои блокноты, магнитофонные кассеты и пленка с автографом Горбачева. Вот она шлепнула на стойку таможенника свой паспорт и таможенную декларацию, вот положила перед ним целую коробку с тремя дюжинами фотопленок, чтобы не просветили эти пленки рентгеном, вот глянула в лицо таможенника своими темными фарфоровыми глазками… Он скользнул взглядом по ее чемоданам, вытащил из ее паспорта вкладыш-визу и декларацию, отдал ей паспорт и продвинул по стойке коробку с пленками. – Проходите. Следующий.
Мичико прошла, взяла свои пленки и ушла на посадку, не оглянувшись. Молодец!
Следом за ней шел Ариэл Вийски с мешками под глазами… Потом – шумный и еще под хмельком Роберт Макгроу… Потом-полковник Лозински… За ним – ДайанаТростер… Норман Берн…
Каждый из них на прощанье говорил что-то теплое нашей русской гидше Оленьке, дарил ей сувениры и свои визитные карточки, приглашал в гости и шел на таможенный досмотр. Дэнис Лорм с охапкой свежих немецких газет в руках… Гораций Сэмсон, осунувшийся и повзрослевший лет на десять… Моника Брадшоу, увешанная фотоаппаратами… Питер Хевл… Старички Огилви из Вирджинии…
Джон О'Хаген повернулся ко мне, спросил: – Ты нервничаешь?
– Нет, – сказал я. – Почему ты спрашиваешь?
– Ты все время крутишься и смотришь назад. Ты хочешь остаться?
Я улыбнулся, отрицательно покачал головой: – Нет, – и повторил твердо, как Марк Захаров: – Нет!
Он шагнул к таможеннику и положил перед ним на стойку свой паспорт. Я повернулся к Ольге: – Всего хорошего, Оля. Привет вашей маме. – Счастливо вам, – сказала она. Я взглянул на входную дверь таможенного зала, но дверь не шевелилась. Ани не было.
Я шагнул к стойке, положил перед таможенником свой паспорт с визой-вкладышем и таможенной декларацией. Но теперь рядом с таможенником стоял еще один – с волчьим лицом, в кителе и с погонами майора таможенной службы. – Откройте ваш чемодан, – сказал мне таможенник. Я даже обрадовался: эта проверка даст мне еще минуту! И сказал им с улыбкой: – С удовольствием!
Но проверка длилась не минуту, а десять. Они тщательно, как когда-то Алеша в шереметьевском аэропорту, прощупали всю мою одежду – каждую складку запасных брюк и пиджака, все грязное белье, накопившееся за поездку, куртку-дождевик, так и не раскрытые мной пакеты сухофруктов и даже пластмассовую бутылку «Pepta Bismol». Потом простучали дно и крышку чемодана, открыли магнитофон. Но в магнитофоне не было кассеты. – Вытащите все из карманов, – приказали они. Я вытащил из карманов какую-то мелочь, сигареты, зажигалку, кошелек с кредитными карточками. Положил на стойку.
Они проверили