Московский полет стр. 458
Строева, который тоже был занят только хоккеем? Стоп! Это же поразительно: именно тогда, когда Анна уходила от меня, Лиза с теми же словами уходила от своего хоккеиста! Значит, как я – двойник хоккеиста Строева, так Лиза – двойник моей Ани…
Это открытие поразило меня настолько, что я тут же закурил сигарету. Настроенный в лесах ветер врывался в окно и бил меня по лицу плотными, как полотно, порывами прохлады, поезд откладывал на рельсах и вспарывал ночь гудками, а я держался рукой за оконную раму и возбужденно думал: Господи, а что, если это вовсе не Лиза терзала меня по ночам пантерой и черной кошкой? Что, если это не ее ненависть облаком бродила по моей квартире? А вдруг это и вправду было просто моим предчувствием гражданской войны в России? Какой я писатель – талантливый или бездарный, – это покажет время, но каким бы я ни был – я днем писал кровавые бунты завтрашней России, а по ночам эта погромная Россия возвращалась в мои сны, в подсознание, и впивалась в горло и раздирала грудь…
А Лиза – разве не она приготовила тот субботний ужин? Разве не она зажигала субботние свечи? И разве не хотела она стать мне еврейской женой? Так, может, теперь, когда я что-то понял, когда из этой ночной России я вижу свою жизнь не так, как в бостонской и нью-йоркской духоте, – может быть, теперь нам попробовать еще раз? Ради Ханы, ради дочки попробовать склеить то, что мы разломали. Да, я знаю, что это будет непросто. Ведь все, что свело нас когда-то, сгорело во взаимной вражде. Но не я ли переписал когда-то из «Агады» в брошюру о субботе древнюю еврейскую, притчу о чуде с горящим уксусом? Однажды, в канун субботы, сказано в «Агаде», уже в сумерках дочь одного раввина в слезах сказала отцу? «Папа, я сделала ужасную ошибку! Вместо масла я налила уксус в лампаду!». «Не беда, дочь моя,– ответил раввин.– Тот, кто маслу повелел гореть, прикажет гореть и уксусу». И лампада с уксусом горела весь субботний день.
Тот, кто повелел мне уехать из России и родить Хану от Лизы, разве он не может приказать и уксусу гореть в лампаде нашего семейного очага?
И в ночном вагоне у открытого окна я под грохот колес вдруг сказал негромко:
– Барух ата! Адонай Элохэйну!…
Голос мой был сух, я прокашлялся и неожиданно вспомнил продолжение молитвы:
– Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен…
И тогда, изумленный таким прозрением собственной памяти, я выставил в окно разгоряченное лицо и громко, с вызовом
крикнул в русскую ночь:
– Барух ата! Адонай Элохэйну!!!
Паровозный гудок подхватил мою молитву и понес сквозь ночь. Но ни гудки, ни грохот колес уже не мешали мне молиться вслух. Я обрел голос и дерзко кричал России эти древние гортанные слова:
– Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен!…
47А на утро был Таллинн, Эстония – совершенно другая страна!
Вы понимаете это сразу, с первой минуты. И не только потому, что свеже-солоноватый балтийский воздух на первом же вдохе освежает ваши легкие от московского смога. Нет, не в этом дело! Вы спускаетесь с платформы на брусчатку привокзальной площади, подходите к стоянке такси и видите,