Московский полет стр. 459
что навстречу вам из кабины такси тут же выходит шофер в белой рубашке и белых перчатках, берет ваш чемодан, ставит его в багажник. А потом, заняв свое место за рулем, вежливо говорит с мягким эстонским акцентом:
– Доброе утро. Куда вам?
И от одного этого «доброе утро», которое сегодня ни за какие деньги немыслимо услышать в Москве ни от одного шофера такси, вы сразу понимаете, что вы уже не в России. И что, слава Богу, вам уже не нужно унижаться, соблазнять этих таксистов двойной оплатой, сигаретами «Мальборо» и магнитофонными кассетами…
Было десять утра, я откинулся на сиденье и с удовольствием вдохнул свежий ветер. Я принял решение, поговорил со своим Богом и теперь был спокоен.
Я ехал по Таллинну и, как подводник, вышедший на берег после опасного плаванья, с острым любопытством глядел по сторонам. Боже мой, я узнаю эти узкие, готической архитектуры улицы! Словно вчера, а не тридцать лет назад, я по этим именно улицам шел в тяжелой солдатской шинели с погонами артиллериста, топал грубыми кирзовыми сапогами по брусчатой мостовой и слышал за своей спиной презрительное и враждебное «Курат!» – «черт» по-эстонски.
Я служил тогда возле Таллинна, в артиллерийском полку No 20629, рядом с нами стоял танковый полк, и оба эти полка были лишь малой частью дивизии имени маршала Ворошилова, а дивизия – малой частью войск Прибалтийского военного округа. Каждый месяц нас поднимали по ночной тревоге и гнали на полевые учения. Но это только название такое «полевые», а на самом деле наши танки и артиллерийские тягачи лихо, на полном гусеничном ходу врубались в тихие и негустые эстонские леса, давили подлесок и крушили взрослые сосны и березы. После каждого такого учения на истерзанной гусеницами эстонской земле оставались, как после сталинградской битвы, трупы мертвых деревьев, из которых еще сочилась белая кровь свежего березового сока.
Как же было эстонцам, чья земля занимает на карте мира площадь величиной с ноготок моей дочки,– как же эстонцам не называть нас «куратами»?
Но и мы, русские солдаты, именовали эстонцев «куратами». Наш полк на 90 процентов состоял из костромских и пензенских сельских парней с шестиклассным образованием, а остальные десять процентов были совершенно безграмотные пастухи-таджики, но, удивительное дело, и те и другие относились к эстонцам свысока и презрительно, как к низшей расе. Словно это какие-то упыри, нелюди, досадные дикари, которые только мешают нашей армии вольготно расположиться по всей земле. И такое отношение поощрялось и даже насаждалось нашим командованием. Помню, как за убийство пожилой эстонки, которая ночью случайно набрела на пост по охране нашего артиллерийского парка (в нем стояли гаубицы образца 1938 года – большой секрет!), доблестный солдат-убийца получил перед строем благодарность командира полка за бдительность и десять суток отпуска.
Десять суток отпуска! После этого все солдаты нашего и соседнего полка мечтали, чтобы ночью какой-нибудь «курат» напоролся на их пост. И, стоя на постах, стреляли без всякого предупреждения на любой шорох – по собакам, коровам…
Тридцать лет я не вспоминал об этом. Тридцать лет я не помнил тяжести солдатской шинели на плечах и того удушливого чувства, что эта шинель – твоя кожа, за которую тебя ненавидят и называют «куратом». Но оказалось –