Ночные крылья. Человек в лабиринте стр. 521
Нельзя ожидать, чтобы кто-то смог моментально приспособиться к этому. Даже ваши самые любимые не смогли…
– Никаких любимых у меня не было.
– Ведь вы же были женаты.
– Брачный контракт завершился.
– Ну, любовницы.
– Когда я вернулся, ни одна из них не могла меня вынести.
– Друзья?
– Разбежались, – сказал Мюллер. – Только пятки засверкали.
– Вы не давали им времени.
– Я дал им достаточно времени.
– Это не так, – настаивал Раулинс. Он не мог больше сдерживаться и вскочил со скамьи. – А теперь я скажу вам кое-что такое, что и вправду покажется неприятным, Дик. Мне очень жаль, но я должен. Все, что вы сейчас говорите, это бредни на манер тех, каких я наслушался в университете. Цинизм второкурсника. Этот мир достоин лишь презрения, говорите вы. Мерзкий, мерзкий, мерзкий. Вы видели, каковы люди в действительности, и не желаете иметь с ними дело. Все говорит так, когда им восемнадцать. Но это проходит. Мы справляемся с этой сумятицей и видим, что Вселенная вполне приличное место, что люди стараются стать лучше, что мы несовершенны, но не отвратительны.
– Восемнадцатилетние не имеют права на такие воззрения. У меня такое право есть. Я пришел к этой своей ненависти трудной и долгой дорогой.
– Но зачем тогда цепляться за юношеские убеждения? Вы ведете себя так, словно наслаждаетесь собственным несчастьем. Бросьте. Кончайте с этим. Возвращайтесь с нами на Землю и забудьте о прошлом. Или хотя бы простите.
– Не забуду. И не прощу.
Мюллер нахмурился. Его внезапно пробрало, и он вздрогнул. «А если это правда? Если способ исцеления существует? Покинуть Лемнос? – Он оказался несколько смущен. – Парнишка ведь прав насчет цинизма второкурсника. Это действительно так. Неужели я такой мизантроп? Скорее это поза. Но он сам меня к этому вынудил. Ради полемики. И теперь я в плену собственного упрямства. Но ведь не существует никакого исцеления. Парня видно насквозь, он лжет, хотя я не понимаю, почему. Хочет заманить меня в ловушку, чтобы я оказался на борту их корабля. А если он не лжет? Почему бы мне и не вернуться? – Мюллер с трудом отыскал ответ. Его удерживает страх. – Снова увидеть эти миллиарды людей… Броситься в круговерть жизни… Девять лет я провел на необитаемом острове и теперь боюсь возвращения. – Он погрузился в пучину отчаяния, осознав суровую правду. – Человек, возжелавший стать богом, оказался жалким неврастеником, цепляющимся за свою изоляцию, презрительно отвергающим помощь. Это грустно, – подумал Мюллер. – Очень грустно».
– Я чувствую, – сказал Раулинс, – как запах ваших мыслей меняется.
– Чувствуешь?
– Ничего конкретного. Но вы были таким озлобленным и самоуверенным. А сейчас я улавливаю что-то вроде… тоски.
– Никто никогда
не говорил мне, что способен различать оттенки воздействия, – изумился Мюллер. – Никто не замечал такого. Мне лишь говорили, что находиться в моем обществе мучительно. Невыносимо.
– Так отчего же тогда ваша тоска? Если она действительно есть. От мыслей о Земле?
– Возможно. – Мюллер спешно закрыл брешь, появившуюся в его броне. Сжал зубы. Встал и неторопливо подошел к Раулинсу, наблюдая, как тот пытается скрыть свои неприятные ощущения. – Думаю, тебе уже пора вернуться к своей археологии, Нед. Твои коллеги будут снова недовольны тобой.
– У меня есть еще немного времени.
– Нет, это не так. Иди.
3Вопреки однозначному приказу Чарльза Бордмана Раулинс настоял на том, чтобы