Обещание нежности стр. 84
и медленно проговорил:
— Ну почему же совсем? Я ведь уже рассказывал вам: дым, крики, сполохи огня… Больше всего мне было жалко дельфинов. Они были заперты в своих вольерах и не могли уйти в море…
Он закусил губу, опустил глаза, пряча мелькнувшую там боль, и отвернулся от настойчивого, ищущего взгляда подполковника. А тот с изумлением отметил про себя, впервые разглядев под личиной грязного бомжа незащищенную юность, почти полное отсутствие жизненного опыта и совсем детские, ясные глаза: «А ведь он еще очень молод. Не больше двадцати, пожалуй. И такая правильная, вполне грамотная речь… Речь человека из хорошей семьи, получившего нормальное образование и достаточно родительской любви в детстве. Так как же такое могло случиться — бродяжничество, потеря памяти, ожоги, увечья?…»
А потом, точно испугавшись, что этот странный бомж вновь ускользнет от него в свою неведомую жизнь, в свою тайну и свое молчание, подполковник заговорил торопливо и сбивчиво:
— Послушай, я очень благодарен тебе… Ты понимаешь, да? За дочь, за Лену. Еще немного — и… Ну, словом, и так все ясно. Скажи, как тебе удается это? Как ты узнал, где она? Ты что, ясновидящий?
Бомж молчал, глядя в пространство куда-то далеко-далеко, сквозь подполковника, и этот милицейский чин, не привыкший, чтобы собеседники обращали на его слова так мало внимания, с досадой и горечью пробормотал:
— Вот черт, я даже и обратиться-то к тебе не знаю как. Неужели ты и имени своего не помнишь?
Бомж вновь отрицательно покачал головой. Боль и чувство утраты накатывали на него широкими волнами, подчиняя себе и увлекая за собой, как когда-то, играя с ним, то поддаваясь, то побеждая его, вновь и вновь влекло за собой море. Он смотрел на высокого, плечистого человека в погонах, ощущал на себе его внимательный, изучающий взгляд, и ему казалось, что он видит на плечах этого военного совсем другие звездочки, а кроме того, еще и небрежно накинутый белый халат. Видит холодные глаза, устремленные на него в упор, и слышит голос, внушающий ему терпеливо и спокойно:
— Ты не помнишь своего имени. Не помнишь, правда же? У тебя нет имени, да оно тебе и ни к чему. Ведь у тебя есть твоя работа, замечательная, интересная работа. У тебя есть друзья, и их много. Они, правда, не могут общаться с тобой на человеческом языке, но ты и без того понимаешь их. Ведь правда же, понимаешь?
И он кивал головой, послушный исполнитель чужой воли, молчаливое орудие в чужих руках, жертва постоянного и умелого гипноза. Он и правда не помнил своего имени, любил свою работу и дорожил друзьями. Но однажды он понял — нет, неверно, не понял и даже не догадался, а скорее почувствовал — то, что он делает, не нравится его дельфинам. Может быть, они как-то дали ему знать об этом, а может, это случилось, пришло к нему как знание само собой, когда после очередного опыта погиб его любимец Антиной, — уж их-то имена он помнил, в отличие от своего собственного… В тот день он впервые отказался передать дельфинам информацию, о которой просил его полковник в белом халате. И после громкого, возмущенного крика человека в погонах, после уговоров и почти непонятных ему угроз вдруг