Огненная земля стр. 109
делом. Нужно было проверить и передать политотделу письменные клятвы десантников. Звенягин знал: в предыдущих десантах случаи нарушения клятвы были редки. За выполнением клятвы, помимо командиров, следили сами моряки и обычно наказывали клятвопреступников смертью.
Звенягин подтолкнул комиссара и попросил показать ему клятву командира батальона. Батраков передал бумагу, на которой букреевским почерком было написано:
«Мне поручена почетная и ответственная задача командовать батальоном морской пехоты в десантной операции по освобождению родного Крыма. Я как офицер-большевик даю клятву, что не пожалею своих сил, крови, а если потребуется, и жизни для победы над злейшим врагом человечества — германским фашизмом. За все муки наших родных — отцов, матерей, жен и детей — буду мстить беспощадно…»
Звенягин держал в руках листок бумаги. Простые слова клятвы вдруг стали для него как бы физически ощутимы. Вспомнились появление Букреева в Геленджике, его черные испытующие глаза и весь он, собранный и настороженный перед новыми, незнакомыми людьми, вспомнились могила Куникова и речь, по смыслу напоминавшая слова этой клятвы: «Не пожалею своих сил, крови, а если потребуется, и жизни».
Букреев сидел сейчас весело-возбужденный, деловитый, и ничего трагического нельзя было заметить на его смуглом лице. Звенягин невольно пощупал свою небритую бороду. Хорош, видно, он со стороны! Черный, одичавший. Смотреть противно!
— Прочитал?
— Прочитал, Батраков.
— Давай-ка сюда…
— Подожди… А еще?
— Что еще?
— Еще покажи!
— Интересуешься политработой? Полезно. Вот прочитай — краснофлотец Зубковский.
— Автоматчик, что ли?
— Пэтээровец.
Звенягин читал текст, вначале размашистый, как будто ухарски распахнулась матросская душа, но затем буквы сдвигались в словах и строчки притирались друг к другу:
«Я клянусь тебе, горячо любимая Родина, что не пожалею своих сил и жизни для борьбы с заклятыми врагами — немецко-фашистскими захватчиками. Буду драться до тех пор, пока сердце бьется в моей груди».
— Зубковский — молодой парень? — прочитав, спросил Звенягин.
— Молодой.
— С какого корабля?
— Не помню… Линник, не помнишь, откуда Зубковский?
— С «Червоной Украины».
Звенягин знал матросов «Червоной Украины». Экипаж «Червонки», как называли свой крейсер моряки, сошел на сушу с клятвой отомстить за свой погибший корабль. «Червонцы» дрались под Севастополем, на перевалах, летали на транспортных самолетах в донские степи навстречу наступавшим войскам 6-й германской армии, бились за Сталинград, за Волгу.
«Червонцев» знали и в морской пехоте, и в воздушно-десантных частях: это были бесстрашные разведчики, подрывники, опытные охотники за «языками». «Червонцы» мстили за свой корабль и мечтали построить еще лучший крейсер и назвать его «Червоной Украиной».
…Линник мастерил самокрутку со старательностью и бережливостью к каждой крошке табаку, свойственной людям, прожившим в нужде. Шалунов попросил у Линника кисет и тоже закурил. Дым плохого и крепкого табака повис полотнами. У Звенягина закружилась голова.
— Брось курить, Шалунов.
— Есть, товарищ капитан третьего ранга…
Шалунов смял папироску.
— Развели зелье, людей не видно, — мягко укорил Звенягин.
Линник погасил недокурок, вытряс оставшийся табак в кисет.
— С зельем туговато, — сказал он.
Баштовой свернул кальки, где были начертаны пути движения десантных судов, места выгрузки, направления ударов каждого взвода, и спрятал их в полевую сумку.
Снаружи раздались громкие голоса, без стука распахнулась дверь, в комнату вошел Мещеряков, вслед за ним — Шагаев и высокий адъютант, пригнувшийся в дверях.
— Вот где они, заговорщики! А накурили, а надышали! Моряки, а не