Око Голиафа стр. 69
психике уверенность и силу воли, коих он лишен, и в результате может получиться тот самый мужичонка, о котором я вам рассказал и который с месяц назад вместе со своими приспешниками предпринял попытку государственного переворота в Германии. До лечения доктора Форстера этот слепой, жалкий ефрейтор, каким я впервые увидел его в госпитале в Пазевальке, не мог и рассчитывать на большее, чем ремесло трубочиста, сапожника, торговца рыбой или официанта в какой-нибудь пивоварне. Сегодня же он – глава набирающей силу политической партии, чьи омерзительные речи оказывают на людей необыкновенное влияние; голова Горгоны, еще не изрыгнувшая всю таящуюся внутри ненависть.
Пока он говорил, Пирс по-прежнему неподвижно стоял в дверях, сжимая ручку. Уставший и сраженный, он даже казался старше своих лет. Пока стихал эхом отражавшийся от стен библиотеки голос Штенгеймера, Пирс, открыв дверь, прошептал:
– После вас…
Первая половина той немыслимой, несоразмерной ночи прошла под эгидой унижения; вторая, напротив, стала для Эдварда Пирса подтверждением, что, с одной стороны, даже окончательное и бесповоротное поражение может принести некоторую дозу удовлетворения, а с другой – что есть своеобразное упоение в том, чтобы отдаться неизбежному исходу событий.
Они вышли в покрытый снегом сад. Пирс освещал дорогу фонариком. Ночь окутывала пелена. Пока они пробирались сквозь снег и туман, Штенгеймер вновь принялся за свою пустую болтовню. Пирс, в третий раз ощутивший прилив надвигавшейся невралгии, слушал его вполуха. Он понимал, что на этот раз боль уже не утихнет, что в любой миг железная крыса вновь возьмется за свое гнусное дело, лишая его возможности не только думать, но и двигаться, что он срочно нуждается в очередной дозе морфия, который бы обесточил уже приведенный в действие жуткий механизм. Он представил серебряный шприц с ампулой возле книги Стивенсона на тумбочке в своей комнате. Представил, как он, сидя на кровати, вводит себе морфий. Представил, как тот, проникая в кровеносную систему, следует по венам и артериям, гася на своем пути обжигающий его изнутри огонь, вплоть до самой норы, где железная крыса отчаянно точит стены черепа. Вдруг на нее сверху обрушивается ледяной колокол, и неподвижная, забальзамированная крыса оказывается запертой меж двух миров. Внезапно раздавшийся голос Штенгеймера вновь вернул его к реальности, однако Пирс уже не понимал, к какой именно: то ли к той, где они шли по белому, покрытому туманом саду, освещая себе дорогу фонариком, то ли к той, где он лежал на железной койке в своей комнате на четвертом этаже и глядел из окна на остров, испещренный кроватями в точности, как у него, – высокими, и низкими, и с длинными опорами, металлическими стволами, уходившими в самое грозовое небо, – ввинченными под наклоном в каменную поверхность и едва сохранявшими шаткое равновесие. Под порывами ветра шелестели простыни. Эдвард Пирс представлял себя на каждой из этих коек, неотличимых от тех, что переполняли военный госпиталь в Сомме – еще одну страну чудес, в которую он попал по причине осколка, застрявшего в правой теменной доле. Пока с фронта непрерывно прибывали раненые и госпиталь наводняли крики и вопли, увеличенный линзой глаз врача выискивал застрявшую в голове металлическую стружку – эту частицу отложенной смерти, эту пытку черной каплей, которая постепенно, со временем (не в том виде, в каком его переживает большинство людей, – размеренный