Око Голиафа стр. 68
равно расскажу… В 1918 году, ближе к концу войны, я вместе с доктором Эдмундом Форстером работал в госпитале в Пазевальке, Померания. С Западного фронта туда кто только не поступал. Однажды к нам доставили одного ефрейтора, посыльного баварского полка, который, подвергнувшись атаке горчичным газом, ослеп. К тому же он страдал бессонницей. Явный пример Kriegsneurose, как мы его называем, или, по-вашему, shell shock. То был невзрачный, раздражительный мужичонка, который только и делал, что целыми днями оплакивал пропавшую на фронте собаку да досаждал медсестрам и врачам бесчисленными жалобами: обвинял других пациентов в том, что они, пользуясь его слепотой, воровали у него еду; злился на дым сигарет, на стоны раненых, на предсмертные хрипы, тогда как сам донимал всех своими капризами или бредовыми антисемитскими речами, которые он заводил в любое время дня и ночи, не вставая с постели, и в которых клеймил евреев и коммунистов за проигранную войну. Он был из тех, кто всегда призывал и требовал неукоснительно соблюдать правила; вот только правила эти относились исключительно к остальным, не касаясь при этом его самого, ведь себя-то он считал выше простых смертных. Он называл себя свободомыслящим человеком, художником и архитектором и мечтал построить в Германии множество оперных театров, чтобы еще больше людей смогли слушать его любимого композитора Вагнера. Это был, повторюсь, жалкий, пустой человечишка, воплощение самой настоящей пошлости и слабоумия. – Штенгеймер спрятал британского и немецкого оловянных солдатиков в деревянную шкатулку и убрал ее в портфель; затем, убрав в портфель и книгу, продолжил: – Этого ефрейтора, чья слепота, на мой взгляд, была следствием не газовой атаки, а истерии, лечил доктор Форстер терапевтическим методом, основанным на гипнозе и весьма схожим с вашим. Всего за несколько недель в пациенте произошли поразительные изменения. К нему вернулось зрение, восстановился сон, он перестал на все жаловаться и избавился от свойственной ему нелепости, из-за которой никто не воспринимал его всерьез. То было все равно что наблюдать, ни больше ни меньше, за метаморфозой куколки, из которой вылуплялось неведомое, отвратительное, ядовитое насекомое. Вся мелочность, ничтожность и нелепость этого персонажа скрылась под панцирем, и в его бессвязных, бредовых идеях я вдруг стал замечать задатки некой системы. Системы, основанной на ненависти и разрушении. Тогда я не верил – или, вернее сказать, не хотел верить, – что это чудовище зайдет далеко. Пропадет, думал я, зачахнет в каком-нибудь забытом полку, разглагольствуя о войне, вспоминая солдатские истории, представляя эти дурацкие годы пережитого на фронте ужаса как лучшее время своей жизни. Однажды утром я глядел ему вслед, как он в своей поношенной форме покидал госпиталь. Война была проиграна для Германии, но – что-то мне подсказывало – не для него. Едва он скрылся, как я и думать о нем забыл. За последние годы я вспомнил о нем всего пару раз, когда вы на каком-нибудь семинаре рассказывали о пользе гипноза или когда читал какую-нибудь статью на эту тему. Наверняка вы сейчас думаете, что мои слова лишь подкрепляют вашу теорию. Возможно, и так. Однако есть одно но: мы никогда не знаем наверняка, кого именно лечим. Гипноз – это палка о двух концах, безответственность, которая может повлечь за собой неожиданные и нежелательные последствия. Загипнотизируйте, к примеру, психопата, убедите его в его способностях, зароните в его