Около кота стр. 214
чтоб ногу поменьше беспокоить, а к вечеру припарки сделаю, мокрый мешочек примотаешь к стопе, за ночь он жар-то и вытянет. И всех делов-то на гривенник… – добавила она сурово.
Гривенник я ей выдал, хотя, наверное, для достоверности следовало поторговаться. Старуха денежку взяла, кивнула, мол, всё в порядке, и убрела восвояси.
Потом задремали мы оба, а проснулся, когда день уже к закату клониться начал и люди стали возвращаться с поля. Двор старичка Мигухиля заполнился голосами, поплыли запахи овощной похлёбки. Видать, во дворе накрывают, за длинным столом, вроде как и у нас было. Интересно, подумал я, пригласят нас, или сюда, в сарай, объедки ихние принесут?
Но оказалось иное. Вопли какие-то бабские понеслись, ругань мужская. Я, само собой, выглянул осторожно. Что за беда? Ничего толком и не понять, носятся, голосят. Несколько человек сгрудились у крыльца, и за спинами их ничего не видно.
Отловил я мальца, которого дедушка Мигухиль за бабкой гонял, и вопросил строго: что стряслось-то? Чего орём?
– Ужасть стряслась! – слегка заикаясь, сообщил он. – Сиамийи змей кусил! За ногу!
В общем, оказалось, что семилетняя сестрёнка его, Сиамийи, без спросу отправилась в лес, первоцветов нарвать и венок сплести, какие у старших девчонок есть и каким она завидует. А в лесу на пне гадюка свернулась, и что-то и них там с гадюкой вышло. То ли палкой её Сиамийи огрела, то ли просто, не заметив, на пенёк присела. Ну и цапнула её змея. Прибежала девчонка домой, воет вся, корзинку с первоцветами в лесу оставила. Тут, конечно, суетятся все, заживо дочку оплакивают. За бабкой, конечно, позвали, но пока старая приковыляет…
От шума и господин проснулся, выполз из сарая, щуря глаза от света и отряхивая сено с волос. В двух словах обсказал я, что случилось. А дальше уже ничего не мог поделать.
– Разойдитесь! – сказал он громко и властно. Я и то редко замечал за ним такой тон, а уж селяне и подавно отшатнулись. На месте людской кучи-малы обнаружилась маленькая зарёванная девчонка, сидящая на нижней ступеньке крыльца. Туда и проковылял господин Алаглани. Кривился от боли, но сам шёл, не опираясь ни на палку, ни на моё плечо.
– Где укус? – поинтересовался он, садясь рядом с девчонкой на кочки. Та молча ткнула пальцем в икру чуть пониже колена.
Огромная семья дедушки Мигухиля стояла в остолбенении. То, что происходило, никак они уразуметь не могли.
Меж тем господин велел девчонке:
– Глаза закрой и зубы стисни!
Потом, подняв её тонкую, словно тростинку, ногу, сильно сдавил пальцами, и как показалась кровь, прильнул к ней губами, всосал. Выплюнул, снова приник, снова выплюнул. И снова… Мне показалось, это никогда не кончится. Наверное, с полчаса отсасывал.
– Тряпок принесите, и почище! – не оборачиваясь к толпе, приказал он. – Шевелитесь, если спасти девчонку свою хотите!
Они, конечно, забегали. Вскоре перед нами был ворох тряпок, и господин, поморщившись, выбрал наиболее чистую. Разорвал на лоскуты и осторожно, не слишком туго обмотал укушенную ногу.
– Открой глаза! – велел господин девчонке. – Смотри на меня! Сейчас уснёшь, и больно не будет. Слушай, как считаю: раз, два, три, четыре, пять! Спать! Спать! Спать!
Девчонка трепыхнулась было, но потом зевнула и обмякла.
Господин попытался встать, но самому это ему не