Осколки чести. Барраяр стр. 306
— Да, мне об этом говорили. Насколько я поняла, военные медики приложили немало усилий, чтобы заставить вас забыть ту войну.
— О да.
— Я не в восторге от методов барраярской психотерапии. Особенно когда к ней примешиваются политические соображения.
В его взгляде мелькнула робкая надежда.
— Я это заметил, миледи.
— Что они с вами сделали? Выжгли какие-то отдельные нейроны? Стерли память специальными препаратами?
— Нет… то есть они использовали лекарства, но ничего не уничтожали. Так они мне говорят. Врачи называли это блокировкой. А мы — адом. Каждый день мы попадали в ад, пока не научились избегать его. — Ботари, нахмурившись, поерзал на скамье. — Если я пытаюсь
вспоминать Эскобар или хотя бы просто заговорить о нем, у меня начинает болеть голова. Глупо звучит, правда? Солдат ноет из-за мигреней, как старуха… Некоторые воспоминания вызывают такую головную боль, что красные круги идут перед глазами и меня выворачивает наизнанку. Когда я перестаю об этом думать, боль уходит. Все просто.
Корделия сглотнула.
— Ясно. Мне очень жаль вас. Я знала, что вам нелегко, но не представляла себе насколько.
— Хуже всего сны. Я вижу во сне… это, и если просыпаюсь не сразу, то помню, что мне снилось. Я вдруг вспоминаю слишком много, и голова… В общем, мне остается лишь уткнуться в подушку и рыдать, пока не смогу подумать о чем-то другом. Остальные охранники графа Петера считают меня психом, придурком. Они не понимают, как это в их компанию затесался тип вроде меня. Я и сам этого не понимаю. — Ботари быстро провел обеими руками по короткому ежику волос. — Служить у графа — большая честь, ведь мест всего двадцать. Сюда выбирают лучших, всяких чертовых героев, увешанных медалями ветеранов с идеальным послужным списком. Если на Эскобаре я сделал… что-то такое нехорошее, то почему адмирал заставил графа Петера дать мне место? А если я был героем, то почему у меня отняли память об этом?
Дыхание его участилось и теперь со свистом вырывалось сквозь длинные желтые зубы.
— А сейчас вам больно? Когда вы пытаетесь об этом говорить?
— Немного. Будет хуже. — Он пристально посмотрел На Корделию, сильно нахмурив лоб. — Но мне необходимо об этом поговорить. С вами. Это меня…
Она сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться.
— Продолжайте.
— У меня в голове… четыре картинки с Эскобара. Четыре картинки. И я не могу их объяснить. Сам себе. Несколько минут из… трех месяцев? Или четырех? Они все меня тревожат, но одна — больше всех других. В ней вы, — неожиданно прибавил он и уставился в землю. Теперь он сжимал скамью обеими руками, и его узловатые пальцы побелели от напряжения.
— Ясно. Продолжайте.
— Одна… Она самая простая… это ссора. Там были кронпринц Зерг, адмирал Форратьер, лорд Форкосиган и адмирал Ралф Форхалас. И я. Только на мне не было одежды.
— Вы уверены, что это не сон?
— Нет. Не уверен. Адмирал Форратьер сказал… что-то очень оскорбительное лорду Форкосигану. Он оттеснил лорда к стене. Принц Зерг засмеялся. А потом Форратьер поцеловал его, прямо в губы, и Форхалас хотел оторвать Форратьеру голову, но лорд Форкосиган ему не позволил. А что потом — я не помню.
— Э-э… да-да, — сказала Корделия. — При этом меня не было, но я знаю, что в барраярском высшем