Перед лицом Родины стр. 370
пары. Какие чудесные элегантные вечерние туалеты! Белоснежные воздушные, золотистые, брызжущие искрами, муаровые… А сколько здесь прелестных горящих женских глаз!.. А сколько зацелованных декольтированных плеч и спинок…
Над толпой, как легкий морской прибой, плещется шутливый говор.
— Поймите, мсье, — в упоении говорил Понсе. — Это цвет Парижа… Франции!.. Это же рай!..
На что ж Константин многое повидал на своем веку, но здесь он чувствовал себя робко, неуверенно. А о Люсе нечего и говорить. Ничего подобного она в своей жизни не видела. Все вокруг казалось ей сказкой.
— За великую Францию и французский народ! — произнес тост Понсе, поднимая бокал с искрящимся вином. Но выпить ему не удалось. Вдруг танцевавшая, кутившая публика заволновалась, о чем-то бурно заговорила… Многие стали поспешно покидать ресторан.
— В чем дело, Понсе? — спросил Константин.
— Сейчас узнаю, — сказал тот и исчез в толпе. Через минуту он вернулся бледный, перепуганный.
— Большое несчастье, — пролепетал Понсе дрожащим голосом. — Немцы, не встречая сопротивления наших войск, подошли к побережью Ла-Манша… Не нынче, так завтра будут в Париже… Эжени, идем, — сказал он жене.
Когда они все уселись в машину и поехали, Понсе спросил у Константина:
— Что вы предполагаете делать? Ведь если немцы войдут в Париж, они нас не пощадят. Мы с вами бывшие офицеры, вы даже генерал. Оба участвовали в первой мировой войне.
— Гм… Я еще не думал об этом. А вы что, решили удирать из Парижа?
— Непременно, сейчас же, сегодня. Вон, смотрите, — указал он в окно, — предусмотрительные люди уже едут…
— А как с женой?
Понсе нерешительно и виновато взглянул на тоненькую изящную свою жену, которая ко всему тому, что говорил он, относилась, видимо, спокойно.
— Ну, Эжени, конечно, останется дома. Я не думаю, чтобы фашисты причинили ей неприятности… А бросать без присмотра дом, мою богатейшую коллекцию картин было бы крайне неразумно. А как вы — останетесь?
— Я еще не решил… Если надумаю уезжать, позвоню вам.
Но когда Константин приехал домой и встретил умоляющий взгляд Люси, он решил, что никуда не уедет.
— Мы с тобой, Люся, здесь ни при чем. Воюют немцы с французами. Россия ведь не воюет… Пошли они все к чертям! Заварили кашу, пусть сами расхлебывают… Наше дело — сторона.
На следующий день Константин видел, как по улицам Парижа двигались огромные толпы беженцев. Нескончаемыми потоками они тянулись через столицу Франции с севера на юг… Автомашины, экипажи, двуколки, крестьянские громоздкие колымаги, загруженные до отказа домашним скарбом, толпы стариков, женщин, детей с узлами, чемоданами, тачками, детскими колясками, велосипедами, с тяжелыми тюками, увязанными веревками и ремнями…
И все эти толпы угрюмо бредут и бредут, усталые, запыленные, голодные, сами не зная куда, оставляя за собой груды мусора и хламья…
«Ну куда же они все-таки идут, эти люди? — с сочувствием рассматривал толпы Константин. — Что их там, в неизвестном, ждет?.. Бездомная, бесприютная жизнь, мучительные скитания, голод… А быть может, и смерть от какой-нибудь инфекционной болезни или от вражеской авиабомбы и пулеметной пули с самолета…»
Несколько дней шли они по улицам Парижа, а потом несколько поредели и совсем исчезли. Париж был объявлен открытым городом. Отступающие французские воинские части обходили столицу. Город опустел. Стоял он скорбный и величаво молчаливый, храня в себе тайну веков, канувших в