Побег аристократа. Постоялец стр. 134
лихорадочно сверкали, сжатые губы стали тоньше:
— Что, по-твоему, он может говорить?
Девушка была явно на взводе. Валеско, спустившись к ним, налил себе рома. Это снова напомнило начало войны, когда мелкие повседневные условности обихода разом утратили значение.
— По-прежнему стоит как вкопанный! — доложил румын. — Только нос уже не такой красный, как-никак солнце пригревает…
Он посмотрел на часы: половина десятого. Но кастрюля все еще не стояла на огне. Мадам Барон больше не помышляла о чистке овощей.
— Лишь бы твой отец не проснулся! Антуанетта, ты не сходила бы посмотреть на него, а?
Антуанетта послушно вышла, ступая на цыпочках.
— Вы считаете, ничего больше сделать невозможно? — пролепетала мадам Барон, отводя глаза.
— Главное, ничего и не надо делать! — отрубила Сильви.
— Если бы не тот полицейский за домом… — пробормотал Валеско. — Но они приняли все меры…
Порой кто-нибудь вздрагивал — ему слышался шум из комнаты Эли.
— Я-то знаю, что сделал бы на его месте, — добавил Валеско, помолчав.
Мадам Барон заглянула ему в глаза:
— Что, что бы вы сделали?
Жестом он показал, что пустил бы себе пулю в лоб. Мадам Барон застонала и плеснула себе рому. Присутствующие не отдавали себе отчета, что все время выпивают, однако бутылка уже опустела наполовину. Вошла Антуанетта:
— Папа спросил у меня, который час. Я ему сказала, что всего восемь, и он снова задремал.
Обе женщины старались не смотреть на Сильви, которая одна из всех оставалась спокойной. Моисей, напротив, то и дело исподтишка поглядывал на нее и тотчас снова отводил глаза.
— Тише! Вот он…
Дверь комнаты заскрипела. Солнце, проникая сквозь застекленный верх входной двери, заполнило коридор золотым светом. Фигура Эли прорисовалась на фоне этого сияющего облака. Он приостановился на миг, потом направился в сторону кухни. Антуанетта открыла перед ним дверь.
Тишина воцарилась такая, будто все перестали дышать. Послышалось только короткое рыдание мадам Барон, она закрывала лицо руками.
Казалось, вошедший был совсем не тот человек, которого все привыкли видеть здесь в последние дни. Может быть, дело в том, что этот был сдержан, в нем чувствовалось пугающее спокойствие. Его мрачные, обведенные темными кругами глаза поочередно неторопливо переходили с одного лица на другое, рот агрессивно кривился.
— Вы довольны? — Усмехаясь, он потянулся к бутылке.
Никогда еще кухня не выглядела такой тесной. Все они сгрудились в ней, и каждого тяготили взгляды других. Солнце, заливая лучами двор, дотянулось до куска льда, и Антуанетта, стоявшая у окна, увидела, как на нем заиграла маленькая радуга.
— Замолчи! — сухо приказала Сильви.
Над верхней губой Эли выступали капельки пота, на подбородке алел свежий порез от бритвы. Потому что он побрился. И надел серый костюм, тот, в котором он щеголял на борту «Теофиля Готье».
Все взгляды были устремлены на двор, и он тоже туда смотрел. Задрал голову, чтобы разглядеть верх белой стены, над которым бледно голубело небо. Из груди мадам Барон снова вырвалось рыдание, она закричала:
— Вы все уверены, что ничего невозможно сделать?
Она не смела взглянуть на Эли. Моисей тоже отвел глаза. Валеско выскочил из кухни и устремился в свою комнату.
— Ничего, — твердо констатировала Сильви. — Было бы можно, я бы сделала.
Почему Эли внезапно шагнул к Антуанетте? Отшатнуться она не захотела. Но взгляд, устремленный ей в глаза,