Подростки стр. 23
затем в школу пришел, чтоб самосвалы считать? Ведь этим можно заняться и на улице! А в школе…
Но Оськин не дал ей договорить. Он медленно побрел к двери со словами:
— На улице! Если вы хотите, я могу и на улице. Я как-то сразу и не догадался.
Ольга Федоровна схватила его за рукав и потащила в учительскую. Оськин не сопротивлялся. На вопрос директора, почему он ушел из класса, невозмутимо ответил:
— Скучно.
— Разве ты все знаешь, что рассказывал учитель? Или ты считаешь науку для себя бесполезной? Тогда зачем ты пришел в школу?
Из всей этой речи Оськин запомнил только первую фразу и ответил:
— Знаю.
Федор Лукич, услышав этот ответ, так и подпрыгнул на стуле:
— Знаешь? Ты знаешь, что я рассказывал на уроке?
— Знаю, — упорствовал Оськин.
— А ну повтори!
Оськин, глядя в потолок, слово в слово повторил всю первую часть урока.
— А дальше?
— Дальше я ушел. Скучно стало.
Федора Лукича трудно было удивить, но тут он удивился.
— Послушай, Оськин, — сказал он. — У тебя же хорошая память. Что же ты дурака валяешь? Ведь с твоей памятью прямая дорога в академики.
— Скучно, — протянул Оськин.
Так от него ничего и не добились.
Зато на мне чудачества Оськина отразились самым непосредственным образом. В учительской было принято решение
переизбрать старосту класса. Ольга Федоровна утверждала, что она ничего не может поделать, когда староста не поддерживает ее, когда ей не на кого опереться в классе. И когда речь зашла о кандидатуре нового старосты, тут Нинка и сыграла коварную роль. Она назвала меня.
Кандидатуру дружно поддержали. Даже Света сказала, жеманно поводя плечами:
— Конечно, я не гожусь в старосты. Никто меня не хочет слушать. Каждый кричит свое. И получается, как в басне, не помню уж чьей, когда лебедь рвется в облака, рак пятится назад, а щука лезет еще куда-то. А у Сережи авторитет. Он и ударить может в случае чего.
Против меня выступил только один Оськин.
— Ударить… — проворчал он. — Это еще поглядим.
В общем, меня избрали почти единогласно. Оськин не голосовал ни за, ни против. И на другой же день начались мои злоключения. На уроке географии Оськин уснул. Как он потом уверял, он сам не заметил этого. Положив голову в ладони, слушал, слушал, и показалось ему, что он путешествует по дальним странам. Когда очнулся, ошалело смотрел по сторонам и никак не мог понять, что случилось и над чем класс хохочет.
— Ты, Оськин, со всеми удобствами устроился, — строго посмотрела на него учительница.
— Да не спал я вовсе, — крикнул Оськин. — Заслушался. То ругают, что не слушаешь, а то…
Он обиженно отвернулся, но повторять, о чем шла речь на уроке, отказался. И вдруг вскочил со скамьи, с вызовом в голосе сказал:
— Разрешите выйти.
— Куда тебе?
Оськин упрямо крутит головой:
— Ну, надо.
Учительница решила перехитрить его.
— Посиди, Оськин, — сказала она. — Может, что-нибудь да запомнишь.
Я со своего места погрозил Оськину кулаком: гляди, мол, утихомирься, сорвешь урок, перед классом ответишь. Но Оськин твердил свое:
— Разрешите выйти. Живот схватило.
Я напряженно смотрел на учительницу: какое примет она решение? А она смотрела на нас, на своих учеников. И принесла в жертву Оськина: зачем отнимать время у тех, кто хочет