Повести о Ветлугине стр. 129
кальки, — наверное, очень долго, потому что заболела спина.
На пороге появился Андрей.
— Ну как?
— Глубины уменьшаются, но очень медленно…
Глаза у Андрея воспалены, красны. Он не говорит таких слов, как «крепись», «мужайся». Просто стоит над вращающимся валиком эхолота и смотрит на меня.
— Продрог? — говорю я.
— Нет. Просто так… Пришел к тебе.
— Жаль, что туман!
— Ничего не поделаешь. Маре инкогнитум! Море тайн, море тьмы… Слушай: я посижу у эхолота, сменю тебя. Приляг на четверть часа… До Земли еще далеко.
— Нет. Я только поднимусь на мостик, погляжу, как там, и сейчас же назад…
Туман, пока я был в рубке, сгустился еще больше. Он обступил корабль со всех сторон. Изредка в разрывах тумана, как в колодце, мелькало чистое небо. С бака доносились монотонные возгласы впередсмотрящих.
— Слева по борту торос!
— Прямо по борту разводье!..
Из мглы шагнул ко мне человек и сказал голосом Сабирова:
— На эхолот только и надежда. Не выскочить бы на мель!
Я присел на скамью, прислушиваясь к успокоительно-равномерному пощелкиванию тахометра.
За плечами рулевого и за спицами штурвала видны ломающиеся, уходящие в воду льдины.
Впечатление такое, будто плывем под водой. В столбах света несутся впереди дрожащие водяные капли. Прожекторы вырывают из мглы то края ледяных полей, то тускло отсвечивающую черную тропинку разводьев.
И вдруг почудилось, что я в Весьёгонске.
Плохо видно в струящемся сумраке воды. Стебли кувшинок перегораживают улицу, как шлагбаум. Бревенчатые низкие дома оплетены водорослями. Стайки рыб мелькают в черных провалах окон.
Ну конечно, а как же иначе! Ведь это Подгорная улица, а она затоплена, ушла на дно!
Делаю усилие, вскидываю голову. По-прежнему в свете прожекторов колышется туман, палуба подрагивает под ногами.
Наверное, я здорово вымотался за этот день, особенно во время полетов, когда нервы буквально вибрировали от напряжения, потому что тотчас же снова задремал.
Мне привиделось, что я лежу в своей каюте. Ко мне на цыпочках вошел Петр Арианович. Хочу встать, но он останавливает меня, садится на краешек койки, большой теплой ладонью ласково проводит по моему лицу.
— Ну и устал же ты, Леша, — говорит он. — И постарел… Глаза по-прежнему твои, а морщинки у рта не твои, чужие. И седина сквозит в висках. А ведь по возрасту ты еще не стар… Жаль будить тебя, но… Надо вставать, Леша! Вставай, вставай! Эхолот показывает семь метров!
Он тряхнул меня за плечо. Я открыл глаза и увидел, что это не Петр Арианович, а Андрей склонился надо мной.
— Вставай! — настойчиво повторил Андрей. — Семь метров под килем!..
Корабль стоит на месте. Два пучка света уперлись в
серую стену впереди. Что там? Острова или мелководье?..
— Ну и туман! — хрипло сказали на палубе. — Хоть режь его ножом!
— Солнце надо ждать, — ответил кто-то и нетерпеливо вздохнул.
Прошло полчаса, и взволнованные возгласы возвестили, что туман расходится. Поднявшийся ветер трепал, рвал на части тяжелые серые складки.
Мы были уверены, что Земля совсем близко, и все же она открылась внезапно, будто всплыла из воды. В объективе бинокля освещенные лучами солнца, падавшими сквозь облака, как светлый дождь, чернели пологие склоны с темно-бурыми пятнами мха.
— В тринадцать часов ноль шесть минут прямо по курсу открылась Земля Ветлугина, — пробормотал Сабиров, будто заучивал наизусть, и метнулся