Повести о Ветлугине стр. 329
17, 19, 23, 31, 48, 56 метров. Чем дальше на север, тем материковая отмель понижалась все больше.
Сидя у прибора, мы как бы видели сбоку всю толщу воды и профиль дна, над которыми проплывал наш корабль.
Вот в глубокой впадине между двумя подводными рифами появились две линии. Нижняя — это скала, верхняя— поверхность толстого слоя ила, скопившегося внутри впадины.
На кальке неожиданно возникла третья волнистая линия — почти у самого киля корабля. Она стремительно, под острым углом, уходила вглубь. Это косяк рыб, потревоженный и спасающийся бегством от устрашающего шума винтов. (Над малыми глубинами мы шли еще своим ходом.)
Наверху, в реях, свистел ветер, раздавалась громкая команда, ледокол со скрежетом протискивался между ледяными полями, но сюда, в штурманскую рубку, где находился эхолот, не доносились даже самые слабые отзвуки.
Андрей поправлял валик. Медленно тикали часы.
Мы шли и шли на северо-восток, простукивая дно невидимой «волшебной палочкой».
Острая на язык молодежь называла частые отлучки Андрея в штурманскую рубку «погружением на дно». Действительно, появляясь в кают-компании в часы завтрака, обеда и ужина, он имел такой вид, будто только что вынырнул на поверхность и с удивлением озирается по сторонам.
— У вас там хорошо, Андрей Иванович, — говорили ему Таратута или Вяхирев. — Спокойно. Тихо.
— Где? В рубке?
— Нет, на морском дне. А у нас шум, грохот, льдины сталкиваются друг с другом. Полчаса назад снова перемычку форсировали.
Как-то, запоздав к обеду, мой друг не сразу понял, почему в кают-компании такое ликование. Оказалось, на горизонте видно темное — «водяное» — небо.
Всех будто сбрызнуло «живой водой». Ведь вода во льдах — это почти то же, что вода в пустыне.
Даже молчаливый и замкнутый Тынты Куркин, очень похожий в профиль на индейца, стал улыбаться: видно, и ему надоело однообразие плавучих льдов, да, кроме того, хотелось поохотиться в полынье.
Только меня брало сомнение. Что-то уж слишком рано появилась эта долгожданная полынья!
В бытность нашу на мысе Шмидта мы с известным летчиком Кальвицей не раз проводили разведку льдов севернее острова Врангеля. Однажды под крылом самолета зачернела очень широкая полынья, целое озеро среди льдов. Происхождение ее было нетрудно объяснить. В тех местах нередко дуют южные ветры, которые отжимают льды на север, образуя большую полынью. Ее-то и высматривали мои спутники.
Но лицо капитана было невозмутимо спокойно. Он не щурился, не подкручивал усы — многозначительный признак!
Чутье не обмануло его. Полынья оказалась мнимой.
Когда мы приблизились к ней, то увидели лишь сплоченный лед. Но, в отличие от окружавших его ледяных полей, он не был белым, он был темно-бурым, попросту грязным. Соответствующего цвета было и его отражение в небе, что ввело в заблуждение всех, кроме капитана.
Мнимой полыньей «Пятилетка» продвигалась около трех часов. Сгрудившись у борта, участники экспедиции с удивлением наблюдали за тем, как ледокол разбивает и раздвигает странные бурые, непривычные для взгляда льдины. За кормой, извиваясь, тянулась полоса почти коричневой воды, очень похожей на ту, какая течет по полу после «генеральной» уборки квартиры.
— Ну и грязнухи! — Сабиров покачал головой. — А говорят еще: чистый как лед, белый как снег!
— Вероятно, эти грязнухи, как вы называете их, — заметил Андрей, — не меньше года околачивались у какого-нибудь берега. Весной