Поводырь (СИ) стр. 114
всех, глядя прямо в глаза. На миг выключаю этой зрительной связью нас с ним из общего гвалта. Показываю — на сколько рад его появлению. И получаю улыбку в ответ. Думаю, приглашение на ужин в его доме я уже заработал.
Поднимаю руку ладонью к толпе. Начинаю говорить. Опережаю пустопорожние приветственные слова местных господинчиков. Благо, хоть каравай с солью не додумались притащить…
— Благодарю вас, господа, за теплый прием. Весьма рад тем, что вы выбрали время и посетили меня в этом временном жилище…
Говорю долго и ни о чем. О Высочайшем повелении, о судьбе и долге, о Великой ответственности перед потомками и о фронтире западной цивилизации в диких краях. О бремени белого человека и о святых русских традициях. Конечно же, все это под Божьим покровительством и при прямом участии всех присутствовавших… Большинство обзавелись стеклянными глазами уже на втором предложении. Но нашлись и те, кто пытался внимательно слушать. Какой-то господин судорожно записывал речь в толстый блокнот. Наверняка — это Кузнецов, редактор Томских Губернских Ведомостей. Он что, всерьез намерен печатать этот бред? Не забыть — с ним поговорить. Программная статья в единственном в краю средстве массовой информации — хорошая идея. Но не эту же галиматью… Найдутся же умники, что еще и спорить по пунктам начнут…
— …Членов губернского Совета, господ столоначальников, господина губернского архитектора, Томского городского голову, господина редактора газеты прошу сегодня в два часа пополудни в мой кабинет…
Наталкиваюсь на испуганные глаза Фризеля. Что не так?
Менделеев что-то тихо шепчет председателю. Тот кивает, и вот уже он снова в обычном для себя состоянии пса готового принести тапочки хозяину. Замолкаю, передавая этим право голоса делегации встречающих. Слышу подобную своей лабуду. Хочется смеяться, но я держусь из последних сил. Напряженные мышцы на лице начинает сводить от усилий. Лицо окончательно каменеет.
Благодарю еще раз. Напоминаю о расширенном совещании.
Начинают уходить. Недовольных не видно. Я не показался этим туземным вершителям судеб слишком уж страшным или невменяемым. Купцы и вовсе довольны. Они уже знают о моей программе поддержки промышленности. Подходят к Артемке, суют в его потную ладошку монетки и записки для меня. Парень богатеет на глазах.
Асташев двинулся прямо ко мне. Едва справился с одеревеневшим лицом. Чтоб улыбнуться нужно мышцы расслабить…
— Завидный спичь, Ваше превосходительство, — слегка кланяется седой золотопромышленник. — Публика осталась довольной.
Сарказм? Господи! Скажите, это сарказм? Я не ослышался?
— Что-то же нужно было сказать множеству незнакомых людей, Иван Дмитриевич, — дергаю плечом я. — Пришлось расстараться. С людьми Дела я по-другому говорю.
— Как вы изволили выразиться? С людьми Дела? Герман Густавович — вы позволите?
Киваю. Почему бы и не позволить называть ему меня по-простому? Он старше в два раза, да и в столице весит побольше меня.
— Это вы, Герман Густавович, замечательное слово изобрели. Точнейшее, знаете ли, слово. «люди Дела»! Именно что! Вы, господин губернатор, интереснейшая личность. Чем больше слышу о ваших деяниях, тем более тешу себя надеждами на… некую встряску нашему замшелому болоту…
У Асташева обнаружилась совершенно Ленинская картавость. Вкупе с могучим, Марксовским лбом. Я так и ждал, что он откинет полу сюртука и заправит большие пальцы за проймы жилетки. Или рукой с зажатой в кулаке кепкой начнет размахивать. Не дождался.