Проклятие Шалиона стр. 214
уважаемому отцу, я представляю здесь благородную прекрасную леди и прибыл не только к нему, но и к вам. Наследница Шалиона просит вашей руки. – Он протянул ошеломленному Бергону запечатанное послание. – Теперь я предоставляю принцессе Исель возможность самой говорить от своего имени, ибо она превосходно справится с этим благодаря своему ясному уму, естественному праву и священной цели. Потом я должен буду о многом побеседовать с вами, принц.
– Я страстно желаю выслушать вас, лорд Кэсерил, – и Бергон, окинув взглядом кабинет, пристроился у застекленной двери, где вскрыл письмо и прочитал его, удивленно улыбаясь.
Изумление читалось и на лице старого Лиса, хотя улыбки на нем не было. Кэсерил был уверен, что заставил скакать мысли рея галопом. Для своих же мыслей он сейчас молился о крыльях.
Кэсерил и его спутники были приглашены к рею на обед в большой зал. Ближе к закату Кэсерил и Бергон вышли пройтись вдоль берега у подножия крепости. Здесь можно было говорить без лишних ушей, как Кэсерил и желал. Он сделал ди Гьюра знак следовать за ними на расстоянии, с которого братья не могли ничего услышать. Рокот прибоя заглушал звуки голосов. Несколько белых чаек над морем хлопали крыльями и кричали так же громко и пронзительно, как вороны. Кэсерил вспомнил, что в Ибре Бастарду были посвящены именно эти златоглавые птицы.
Бергон тоже велел своим вооруженным до зубов охранникам отойти подальше, но не отпустил их. Молчаливая предосторожность эта еще раз напомнила Кэсерилу, что гражданская война только-только завершилась, а Бергону уже довелось быть и шахматной фигурой, и игроком в этой жестокой игре. А в итоге, похоже, шахматной фигурой, которая играла сама по себе.
– Никогда не забуду тот момент, когда я впервые увидел тебя, – сказал Бергон, – когда меня швырнули рядом с тобой на скамью галеры. Поначалу я испугался тебя больше, чем рокнарцев.
Кэсерил ухмыльнулся.
– Потому что я был грязный, покрытый язвами, обгоревший на солнце, обросший и вонючий?
Бергон оскалился в ответ.
– Примерно так, – и тихо добавил: – Но ты улыбнулся мне и сказал: «Добрый вечер, юный сэр» – таким голосом, словно приглашал меня разделить с тобой стол в таверне, а не скамью у весла.
– Ну, ты же был новичок, таких у нас было немного.
– Я много думал об этом позже. Уверен, тогда я плохо соображал…
– Конечно. Тебя доставили изрядно избитым.
– Это верно. Похищенный, испуганный, впервые в жизни по-настоящему избитый… и ты помог мне. Научил, что делать, чего ждать, как выжить. Дважды отдавал мне свою воду…
– Э, только тогда, когда она была тебе действительно необходима. Я-то к тому времени уже привык к жаре и высох настолько, насколько возможно. Человек со временем ко всему привыкает, и то, что еще недавно доводило его до лихорадки и обморока, начинает казаться лишь легким неудобством. Самым главным было – не терять сознание за работой.
– Ты был добр ко мне.
Кэсерил пожал плечами.
– Почему нет? Чего мне это стоило?
Бергон покачал головой.
– Любой может быть добрым, когда у него все хорошо. Я потому и считал всегда доброту естественной добродетелью. Но когда были мы голодны, мучимы жаждой, больны, испуганы, а смерть в этом царстве страха заглядывала нам через плечо, ты оставался таким же вежливым,