Прыжок в ледяное отчаяние стр. 34
фамилию. «Для этих теледеятелей сойдет и девичья. Вполне, надо сказать, благозвучная», — подумала сыщица и, успокоив дыхание и вернув твердость лицу, широко улыбнулась Набросовой.
— Вы чем-то неприятно удивлены, побывав в архиве? Какая-то шокирующая информация? — цепко оглядывала пиарщица Шатову.
— Нет. Странная и не слишком приятная личная встреча. Так бывает. В жизни подчас такое бывает, что и в кино не придумаешь, не так ли? — Люша уловила, что мадам Набросова намерена испытывать дознавательшу «на вшивость», и потому подобралась, стараясь максимально сохранять достоинство. Простота и девичья непосредственность с этой аристократкой в черном не пройдут.
— Простите, что проявляю излишнее, может быть, любопытство, но насильственная смерть Михайловой — буду откровенна — некоторым образом может задеть моего супруга. А значит, и меня. — Набросова тщательно очистила от пепла сигарету, поводя ею по бронзовой пепельнице в виде изогнутой рыбы.
«Она нервничает. Она, определенно, сильно нервничает…» — подумала Люша, а вслух произнесла:
— Нет серьезных оснований думать, что Михайлову убили. Но! Пока остаются хоть какие-то сомнения, мы, частные сыщики, будем искать. Таков контракт с Валентином Владимировичем.
— А что же вас смущает в ее самоубийстве? — Набросова глубоко затянулась.
— Отсутствие причины, — не задумываясь, ответила Люша. — Что могло произойти в ее жизни, сопоставимое со смертью единственной и обожаемой, насколько я знаю, дочери? Наоборот! Все в один голос твердят — Виктория только увлеклась новой работой, только перестала остро страдать…
— Сложная материя — психика, что и говорить, — махнула рукой Набросова.
— Мария Александровна, ответьте мне, насколько возможно откровенно, на принципиальный вопрос, — пошла в наступление Шатова. — Обладала ли покойная какой-то коммерческой информацией, которая могла повредить карьере вашего мужа?
— Чушь! — резко фыркнула Набросова. — Виктория была техническим исполнителем: подписывала договоры и считала. Ни в какие тайны… э-э… мадридского двора она не посвящалась.
— А чего же тогда вы опасаетесь?
Мария Александровна, посуровев, загасила сигарету, встала, подошла к живому уголку, механически взяла пластмассовую лейку с длинным носиком, стала поливать, не глядя, гибискус с
набрякшим бутоном.
Люша вспомнила дурацкую примету о цветении гибискуса к покойнику.
— У вас в чудесном состоянии растения, — заметила она.
— Да-да, — ответила Набросова, думая о своем. И, будто опомнившись, отставила лейку: — Если, конечно, я не изуродую их излишней поливкой. Уход за садиком для меня — как психотерапия, — Мария Александровна то ли скривилась, то ли улыбнулась и, одернув жакет, вернулась за стол.
— А теперь смотрите! — Жена телемагната расстегнула крохотную пуговичку на перчатке и резко стянула ее. Вместо ладони перед Люшей предстало бурое месиво, облеплявшее тонкие косточки пятерни.
— И еще смотрите! — Набросова рывком оттянула ворот, закрывавший шею и подбородок. Та же вздутая, рубленая плоть.
«Ожог? Кислота? Да-да, она пыталась отравиться…» — пронеслась в голове Шатовой догадка.
В этот момент в дверь легонько стукнули и тут же попытались войти. Люша не успела заметить — мужчина или женщина, потому что Набросова, крутанувшись на кресле к стене, заверещала:
— Вон! Немедленно вон! Почему без приглашения?! Что за беспардонность!
Дверь стремительно захлопнули.
Когда пиарщица повернулась к Люше, ворот ее жакета оказался застегнутым, а перчатка водружена на руку. Набросова с вызовом ждала недоуменных вопросов сыщицы. Но хваткая Шатова, сочувственно глядя на свидетельницу, не торопилась сыпать вопросами. Она ждала откровений. И не прогадала. Набросова, опустив глаза, заговорила.
— Я заметила