Библиотека

Рано или поздно стр. 154

Размер шрифта
-
+
Тема

тут ужас, смущение, девичья скромность, неудержимое волнение, инстинкт самосохранения и выживания… в общем, что-то очень глупое — взяло над ней верх и парализовало ее, и она больше не могла пошевелиться.

Она отпрянула и легла на кровать, положив голову на одну из подушек. И не откинула одеяло, хотя из окна внезапно повеяло прохладой. Она задрожала, но определенно не от холода, и улыбнулась ему, глядя, как он снимает сапоги, чулки, бриджи и белье.

И вот он уже стоит, полностью обнаженный, как и она, и прохладный ветерок из окна сменился знойным пустынным ветром.

Ой, мамочки. Ой, мамочки, ой, мамочки.

Она видела своих братьев, когда они были мальчишками. Они вместе ходили купаться, чаще всего — на запретные глубокие места, но Анджелина никогда не снимала сорочку, а они не считали нужным оставаться перед сестрой в подштанниках.

Ей казалось, она знает, чего ожидать. Но мальчики вырастают и превращаются в мужчин, а мужчины иногда испытывают… страсть. И… ой, мамочки.

И она когда-то мысленно описывала его, пусть даже с одобрением, как обыкновенного мужчину?

Он весь был сама мужественность, прекрасно сложен, с прекрасной мускулатурой там, где нужны мускулы, и худощавый и подтянутый в других местах. И… в общем, скромность помешала ей добавить что-нибудь еще к мысленному обзору его тела.

А затем до нее дошло, что он тоже рассматривает ее.

— Я чересчур высокая, — сказала Анджелина.

— Я знаю, — ответил он, — когда-то тебя называли каланчой.

— Да, — сказала она. — Моя мать приходила от меня в отчаяние. Я переросла ее в двенадцать лет. И в то время у меня вообще не имелось никаких форм.

— Анджелина, — произнес Эдвард, и в его голосе послышалось что-то непривычное… он стал более хриплым, чем обычно, — ты уже давно не каланча.

Она это знала. Но в его словах скрывалось нечто большее. И в его глазах. И в голосе. И внезапно — и счастливо — Анджелина поняла, что она прекрасна, что она выросла и превратилась в высокий темный цветок и что она совершенна. Именно такая, какой стала и какой должна была стать. Именно такую любит Эдвард Эйлсбери, граф Хейворд.

Она несколько раз моргнула, сглотнула и протянула к нему руку.

— Время любить, — сказала она и поняла, что произнесла это вслух.

— Да, — откликнулся он, лег рядом на кровать и приподнялся на локте, нависнув над ней.

На мгновение вернулся ужас, но тут же исчез. Ведь совсем недавно она подумала правильно. Время бесконечно. Некуда спешить. Любить сейчас важнее, чем быть любимой. Его губы прильнули к ее, потом заскользили по телу, и руки заскользили, и пальцы, и ноги… И ее любили медленно, и нежно, и сводя с ума, и ужас был забыт, и осталась только любовь.

Она ничего не знала. И это еще мягко сказано. Мать ничего ей не рассказывала, и мисс Пратт, конечно, тоже — вероятно, потому что сама ничего не знала. И кузина Розали ей ничего не рассказывала. Да и с чего бы? Ведь Анджелина отвергала каждое брачное предложение, а Розали, конечно же, не могла предвидеть вот этого.

Все же знания и опыт вообще ничего не значат, как поняла Анджелина в те минуты или часы бесконечности, прошедшие после того, как они легли рядом. Ее

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.