Разрозненные страницы стр. 121
высмеять и себя, и других зло и весело. О нем чудесно пишет в своей книге «Почти серьезно» Юрий Никулин.
С. Курепов и сейчас продолжает оставаться собой. Ему уже семьдесят лет, он не работает, но гимнастикой продолжает заниматься, чтобы не потерять своей акробатической формы. Сергей Яковлевич на любой этаж может подняться по лестнице на руках. Мы ходим с ним на далекие прогулки, ходим на выставки в московских залах. Курепов хороший и добрый товарищ: он не только привезет нужную вам книгу или расскажет о ней, но, например, поедет в самую далекую больницу, если узнает о ком-нибудь, кто одиноко лежит там. Сергей Яковлевич собирает все фигурки, скульптуры на тему цирка. А кроме того, его страсть – колокола. Вот чудак! В доме Сергея Яковлевича висят колокола и колокольчики, и он часами может сидеть, наслаждаться их звоном.
Когда фронтовая бригада, чуть не плача каждый раз, влезала в крошечный автобус, давя друг друга и задыхаясь от пыли, Сергей Яковлевич произносил своим высоким, клоунски-пронзительным голосом:
– Опыт войны показал, что актеров можно возить только в душегубках! – Все начинали хохотать, и чихать, и рассаживаться друг на друге весело, как дети (это, кстати, тоже чисто актерская черта – способность к мгновенной смене душевного состояния).
Не по порядку
Когда рассказывают
или вспоминают о Корнее Ивановиче Чуковском, то получается, что у каждого человека есть свой Чуковский. И такой он для всех разный и разнообразный, и кажется странным, что все вместе это один Корней Чуковский. Многие помнят, когда и как они встретились с ним (например, В. Берестов помнит день и час этого знакомства), а я не могу рассказать о нашей первой встрече с Корнеем Ивановичем, потому что я не помню, чтобы когда-нибудь я была с ним незнакома.
Вероятно, состоялось наше знакомство в то незабываемое время конца 20-х – начала 30-х годов, которые как-то слили тех, кто давно работал в искусстве, с теми, кто только что входил в него. Плеяда самых молодых поэтов, актеров, композиторов, художников сразу ворвалась в жизнь и была с удивлением и интересом встречена знаменитыми стариками (им тогда было лет по 40–50), которые много лет вершили судьбы искусства. Открывались и закрывались театры. На спектаклях, на премьерах возникали страстные споры, ссоры и чуть ли не драки. Спектакли 1-й студии МХАТа, студии 2-й, Вахтангов и «Турандот», старый Таиров с новыми постановками, театр «Семперантэ» Быкова, студия Шаляпина и Мейерхольд, Мейерхольд, Мейерхольд. Каждый день новые имена, новые победы и поражения. Игорь Ильинский, Рубен Симонов, Николай Эрдман, Сергей Образцов, Матвей Блантер, Исаак Дунаевский, Кукрыниксы… Да разве можно всех перечислить?
Среди тех, кто проявлял всегда жадный интерес ко всему новому, – Михоэлс, Москвин, Толстой и, конечно, Корней Чуковский. Он умел и тогда быть нам ровесником, с которым можно дружить, которого не боишься, кому рассказываешь о своих иногда даже нелепых планах и выдумках.
Я встречалась с ним каждый раз, когда он бывал в Москве. Как-то больной Корней Иванович лежал у себя в номере гостиницы, я сидела у него. Потом пришел В. Шкловский. Говорили о новых московских и ленинградских премьерах. Шкловский рассказывал о кино, о котором он знал все на свете, я – о премьере «Головоногий человек» у Быкова в «Семперантэ». Корней Иванович