Разрозненные страницы стр. 122
говорил с сожалением: не видел, не решился пойти без билета.
– Корней Иванович, – говорю я, – вас же все знают. Где ни появитесь, все на вас только и смотрят.
– Смотрят, – объясняет Чуковский, – потому что я такой длинный.
Все мы признавались в своей застенчивости. Я сказала, что всегда сажусь в последний ряд, чтобы на меня не смотрели.
– А я, – сказал Шкловский, – когда сижу на заседании в первом ряду президиума, все время боюсь. Мне всегда кажется, что сейчас кто-то подойдет сзади, положит руку на плечо и спросит: «А ты что тут делаешь?»
Я тогда работала в Театре Дома печати и свои записи, наблюдения и разговоры с детьми рассказывала только товарищам по театру, за кулисами, и, разумеется, Корнею Ивановичу. Это были мои первые пробы рассказов о детях.
Попытки мои проникнуть в мир психологии ребенка, его интересов, понять его восприятие мира сблизили меня еще больше с Корнеем Ивановичем – детским поэтом. А он возил меня в библиотеки, школы, детские сады, туда, где сам должен был выступать, и я выступала вместе с ним. Он постоянно расспрашивал меня о детях, о моем общении с ними, записывал мои рассказы, удивляясь, почему актрису сатирического театра может интересовать психология ребенка, строй его души, особенности детской речи.
– Вам-то легко с детьми! – говорил Корней Иванович. – Вам-то никогда не будет больше 14 лет. Дети так неожиданно талантливы, что взрослый человек не может понять до конца всего богатства их чувств.
На вечере-юбилее 50-летия Детгиза Корней Иванович в своем выступлении рассказал, как один известный поэт вступил в соревнование с малышом, включив его строчки «Пусть всегда будет солнце» в свою песню.
И что же? Песня облетела весь мир, но все пели только те четыре строчки, которые сочинил ребенок.
Я вспоминаю о встречах и разговорах наших не по порядку, а так, как они приходят мне на память.
Когда я как-то сообщила Корнею Ивановичу, что пишу сейчас стихи «в соавторстве» с четырехлетним мальчиком, он был в восторге и заставлял меня читать каждое новое стихотворение. И я читала.
Бывая в Переделкине, я непременно проходила по аллее мимо дома Чуковского, надеясь, что вдруг он встретится мне на прогулке или выйдет из дома. Так я шла однажды мимо калитки и вдруг увидела Корнея Ивановича, который посмотрел на меня и закричал:
– Риночка! Идите сюда скорее! – Я скорее вошла в калитку, он взял меня за руку и с очень довольным видом повел к дому.
– Анечка, вы свободны! – закричал он. – Вот Рина приехала, она и вымоет мне голову. – Потом строго спросил: – Вы умеете мыть голову?
– Еще
бы, – ответила я. – Это моя специальность.
Мы быстро вошли в дом, Корней Иванович влетел в ванную комнату. Пока я осматривалась, как бы мне поудобнее усадить его перед умывальником на скамейку, как в парихмахерской, он уже снял курточку, и не успела я ничего сказать, как Корней Иванович бухнулся на колени перед ванной на пол, согнулся в три погибели так, что голова его оказалась под краном. Я схватила большой кусок мыла, пустила теплую воду и стала мылить, взбивая пенной шапкой его седые, густые, мягкие, как у ребенка, волосы. Пена попадала ему в глаза, я мыла лицо, уши, нос, как ребенку, а он все