Разрозненные страницы стр. 163
И в 70-м году очерк мой тоже был напечатан в сборнике. А я писала так.
Сколько бы ни прошло времени, все останется в памяти таким же живым и страшным, как в те времена. Иногда какое-то слово, запах дыма, строчка песни – и вдруг посреди обыденного разговора четко и ясно, как в кинокадре, возникнет перед тобой чье-то лицо, дорога в ночном лесу или чайник на столе в кубрике, под землей. Да, кубрики тогда были и под землей, на береговых батареях морской пехоты.
Сорок третий год. Ленинградский театр миниатюр во главе с Аркадием Райкиным направлен для обслуживания Черноморского флота. Мы под Геленджиком. Живем в блиндаже, или кубрике (как говорят матросы), в огневом взводе товарища Мельника. Мы носимся, как нечистая сила, по всем батареям, по всем дорогам и направлениям, выступаем то в порту, то на корабле – боевом исполине, то на подлодке или аэродроме. Мы были везде, кроме легендарной батареи Зубкова. О ней знает весь флот. Новороссийск занят немцами, а на другой стороне, через залив, батарея лейтенанта Зубкова – тогда это была крайняя точка советской земли. Больше года немцы из Новороссийска били по этой батарее прямой наводкой. Матросы надолго ушли под землю, буквально не выходя на свет божий. Фашисты забрасывали батарею снарядами
– бойцы были неуязвимы. Когда же наши войска взяли Мысхако (Малую Землю), немцы продолжали обстреливать Зубкова по-прежнему аккуратно, но теперь – только по приборам.
Дорога на батарею еще простреливалась, но ночью проехать в горах можно.
У нас в театре смятение: сказали, что выступление на батарее Зубкова состоится, но поедут не все. Будем тянуть жребий. В труппе такое волнение, что директор обещает взять всех, если влезем в одну машину. Влезли.
Выезжаем на рассвете. Три дня бушевавший норд утих. Едем по горной дороге. Раннее весеннее солнце медленно прогревает землю. Всюду уже зеленая трава и первые цветы. Тихо, будто война далеко… Нет, вот она, близко. Когда автобус медленно огибает дорожную петлю, я вижу лежащую на откосе лошадь. Ее, наверное, недавно убило осколком – золотистая шерсть еще блестит. И, как будто венок, яркими пучками цветут вокруг первые примулы, красные и белые, – крупные, какие бывают только в горах.
На батарее нас встречают скорее испуганно, чем радостно. Кто такие пожаловали? Тут давненько не видали штатских, а тем более – актеров. Батарейцы уже живут наверху, спускаясь под землю только во время обстрелов. Нас торопят: «Скорее, скорее… Вдруг начнется обстрел! Как мы вас отправим обратно?» Ведут нас в помещение, недавно сооруженное наверху, гримируемся тут же, в закутке, на ящиках.
– Подвинь скорее сюда ящик, – командует балерина Нина Мирзоянц своему партнеру В. Резцову.
– Осторожно! – вдруг кричит матрос. – Там снаряды!
Балерина взвизгивает, все шарахаются. Бойцы смеются.
– Так нет, не беспокойтесь, то ж безопасно, то ж не взрывчатка.
Оказывается, мы расположились на ящиках со снарядами.
– Может быть, это и безопасно, – говорит Нина, – но все же неприятно как-то – вдруг случайно залетит сюда один «посторонний», немецкий снаряд…
После концерта встречаемся с бойцами. Нас знакомят с тоненьким белокурым моряком.
– Какой молоденький! – шепчет певица. Потом оказывается, что это корректировщик, он спрятан в горах под Новороссийском и корректирует огонь зубковской батареи. Немцы знают, что кто-то там находится, и