Религиозная память крестьянства в XX–XXI веках в селах Черноземья России стр. 93
выражения обозначает «проявить уважение к церковным праздникам или святым». Можем предположить, что до запрета религиозных практик крестьяне ходили в церковь, молились, после же запрета позиция «ничего не делать» по дому, в огороде и пр. является своеобразным уважением по отношению к православной традиции.
К «большим» церковным праздникам крестьяне готовились заранее, убирали дом и двор в зависимости от времени года, готовили определенные блюда в соответствии с праздником, приглашали в гости родных и соседей, ездили по приглашению близких в другие села, украшали свои дома соответственно тому или иному церковному празднику. Например, на Троицу обычай засыпать пол дома определенным видом полевых трав (чаще чабрецом и украшать дом и двор веточками клена, орешника или березы, иногда сирени) сохранен в Белгородской и Курской областях до настоящего времени.
«Тут все церковные праздники уже знали и почитали. Тогда как-то было запрещено. Да даже и дети мои, когда в школу ходили, и то запрещали, у меня Вера дочь пошла, в каком она классе была – не помню, она с 1958 года, пасху понесла, ее знаешь как гоняли за это» (Каст., Ж, 1925).
ПасхаПасха на протяжении всего XX в. является самым важным церковным праздником на всей территории бывшей Курской губернии. В первой половине XX в. крестьяне заранее готовились к светлому празднику, убирали дом и свои земельные участки. Часто в комментариях упоминается, что респонденты, будучи детьми, и их старшие близкие родственники держали Великий пост. На Пасху иногда много километров ночью с маленькими детьми на руках, часто босые, крестьяне шли освящать куличи в любую из действующих, но не всегда близлежащих церквей.
«Я была девчушкой уже, на Пасху стою всю ночь, носила и святила яйца, куличи…» (Прох., Ж, 1927).
«Мама меня в церковь водила на Пасху куличи святить, ночь стояли… на следующий год нашу церковь закрыли… приехали, сделали из церкви мастерскую, а потом совсем разломали…» (Каст., М, 1927).
«К Пасхе готовились. Но не все, у кого было чем праздновать, а у кого не было. У меня отец трактористом работал, мы неплохо жили. У нас все у отца, и дедушка – его отец жил. Поросенка на Чистый четверг ночью резали. Мать у нас печку топила, с печки нас сволакивала и купала на Чистый четверг. Мы, дети, ей говорим: “Не будем, холодно”, а она: “Давай-давай поперекупаю”. Отец-то со своим отцом палили солому, поросят резали на Чистый четверг. А на Пасху-то уже разговлялись. Рано отделались со скотиной, и будили нас, и разговляться рано ходили. И поделят по три крашеных яйца между нами. Мы пойдем наверх и бьем, раз разобьешь свое, то отдавай, а как же я ей отдам, а мне самой дюже хочется, он разбил, а я отдай. (Каст., Ж, 1931).
«Всеобщий праздник у нас Пасха. Ведь Великий пост длится чуть ли не полтора месяца. Постились, ни мяса, ничего не употребляли. А на Пасху разговлялись, яйца, мясо, у кого куренок, у кого гусь, у кого что. В церковь с матерью не ходил, я сам бегал, с ребятишками. Сколько мелкотни было по деревне Нарезки воробьев меньше было, чем ребятишек. Бегали обязательно близко к рассвету, служба отойдет, и пошли балалайки или гармошки, или песни кто, это прям от церкви,