Роман с куклой стр. 151
вздумала все решать! А она его, Ева то есть, на самом деле любит… И Даниил Петрович ее тоже любит. Только они сами не могли это понять – ходили, переживали, места себе не находили… Зачем? Ведь все так ясно, так просто, так легко…
– Ты думаешь? – холодно спросил Федулов.
Тоня вздрогнула и посмотрела на него – в ночной полутьме лица было почти не видно, лишь смутный контур скул и носа.
– Андрон…
– Что?
– Ты меня ненавидишь, да?
– Дурочка, – шепотом ответил он. – Господи, какая же ты дурочка, Тонька!..
* * *Как Максу Эрдену, белогвардейскому офицеру, удалось прорваться живым и невредимым через красные кордоны на юг – это особая история…
Но уже летом 1920 года он присоединился к армии Врангеля. Воевал под Перекопом и в низовьях Кубани – надо сказать, до поры до времени весьма успешно.
Но местное население не поддержало восставших, и в конце лета, после трех недель тяжелейших боев, белые части эвакуировались в Крым. Четырнадцатого сентября генерал Врангель начал отвлекающую операцию, которую планировал завершить ударом на северо-запад для соединения с поляками или 3-й Русской армией. Тогда бы белым удалось вырваться из «крымской бутылки».
Выступление началось неплохо, но в тяжелом бою был убит командир Кубанской казачьей дивизии, а другой из командиров самовольно отдал приказ об отходе.
Поляки же заключили перемирие с большевистским руководством – и тем самым закончили советско-польскую войну. И тогда большевики бросили клич: «Все на Врангеля!» Против врангелевцев было сосредоточено больше войск, чем когда-то собирали против Деникина.
К началу ноября врангелевцы потеряли около половины своего состава.
Сиваш сковало льдом (а болотистый соленый Сиваш не замерзал даже зимой!), что значительно облегчило наступление красных, и одиннадцатого ноября главком генерал Врангель отдал приказ об эвакуации «всех, кто разделял с армией ее крестный путь, семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства, также с их семьями, и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага».
В приморских городах грузились на суда люди – в страшной спешке и давке, полные отчаяния и ужаса.
Был среди них и Макс Эрден.
Оборванный и грязный, больше похожий на бродягу, чем на офицера, он с мрачной апатией наблюдал за происходящим.
Смотрел, как на берегу плакали казаки, прощаясь со своими конями.
Один из чубатых казачьих офицеров снял со своего коня седло и уздечку. Конь всхрапнул, повел ушами. И казак вдруг закричал:
– Эх, Сивко, Сивко! Сколько раз ты увозил меня от беды! Шестьдесят красных я на тебе зарубил! И что ж теперь?! Выходит, оставлять тебя для этой сволочи?.. Ну уж нет! Застрелю, как есть застрелю…
Казак стал рвать из кобуры револьвер, но руки у него дрожали. Конь храпел, отворачивал голову, жалобно ржал, словно чувствуя свою близкую смерть.
Казак неожиданно опомнился, зажал руками лицо.
– Эх, Сивко… – глухо забормотал он сквозь ладони. – Живи, мой Сивко! Только смотри, брат, не вози на себе красного… Не дай ему собой овладеть, сбей с седла гада!
– Охота спектакли устраивать… – с раздражением пробормотал Макс и отвернулся. Он испытывал такую жгучую досаду ко всему происходящему, что его стал бить озноб. Макс Эрден вдруг снова вспомнил о Мите: «Повезло тебе, Алиханов! Ты в родной земле лежишь и горя себе не знаешь,