Рутина стр. 397
нужно было, – дать мне прикурить, с растерянным лицом выслушать мой монолог и в конце сказать:
– Могу отсосать за полтинник.
За это он должен был заработать полторы тысячи рублей, такую ставку я для него выбил. Но Орлович даже с этим плохо справлялся.
Потом я уже должен был отойти к машине, достать пистолет и навести на него дуло. Тяжелый план, очень сложный для оператора, да и текст достаточно муторный. Меня всегда хвалили режиссеры за то, что я могу прожить чуть ли не любой бессмысленный текст, но тут мне не хватало опыта личной боли.
– Орлович, дай-ка я тебе помогу с бухлом.
Когда мы
допили, Орлович достал вторую. Я понял, что так просто дело не закончится. К моменту, когда нашу сцену начали выставлять по движениям, Орли был пьян в очко. А до кучи позвонила Испанская Дрочилка. В удивлении и легком испуге я ответил. Она была рядом, шла по берегу, искала меня.
– Как? Как ты здесь оказалась?
– Ты же ночью скинул мне локацию, – ответила она. – Я иду к тебе.
Мы сделали два технических дубля. Испанская Дрочилка нашла нас, ждала меня у буфета. Когда я подошел, она сразу обняла и нежно поцеловала меня в шею и ухо.
– Ксюш, подожди, не пали меня, ладно?
Орлович сидел в кустах, заряженный на сцену. Слышалось его пьяное пение.
– Рада тебя видеть.
– Подожди, – сказал я в недоумении. – Я скоро освобожусь.
Мы снимали часа два или даже дольше. Сперва много репетировали по камере, чтобы оператор поймал все нужные точки и разобрался, как ему проходить свой маршрут. За это время я отчеканил реплики, придумал, как я проживу каждую фразу, что буду себе представлять для убедительности. Понятно, что гомосексуальных историй со своим отцом у меня не было и даже представлять себе такое не хотелось, поэтому я говорил как бы от лица своего друга Михаила Енотова, отец которого был молодящимся метросексуалом. Я представил, что его отец спьяну попутал берега, и я пытаюсь просто рассказать отстраненно увиденную историю – как дядя тискает пипиську своего семилетнего сына. Это тоже было странновато, но хотя бы не так, как представлять собственного – усатого свежего деда-крепыша. Его образ уж я бы никак не впихнул в персонаж озабоченного детскими хуями мужчины. Короче, так мне было легче, маленькая подмена.
Когда все были готовы работать, Орлович стал засыпать.
Он слушал часть монолога, а потом тяжелая голова падала на ствол дерева и Орлович храпел.
– Стоп! – орал режиссер.
Я тряс Орловича, говорил:
– Не позорь меня! Потерпи, Димочка! Орлович, пупсик!
Продюсерша обливала его голову водой, а гримерша тут же вытирала полотенцем. Начинали заново.
Потом я сидел с Испанской Дрочилкой, глядя на течение. Мы пили уже нагревшееся пиво, которое она принесла с собой, и разговаривали. Все вроде было невинно. Но я переживал: как, неужели я сам ее позвал? Орлович валялся рядом, бормоча и посапывая. Я думал посидеть часок, чтобы он чуть проспался, потом проводить его до метро или усадить в такси и самому поехать домой.
Испанская Дрочилка недавно вышла из психушки и делилась свежим опытом. Я смотрел на нее – опухшую и потолстевшую от смеси нейролептиков и бухла, но все еще заманчивую, как отмытая свинья, если вы